Книга Русские заветные сказки, страница 80 – Александр Николаевич Афанасьев

Что же до подаренного предмета, то именно дудка достаётся бедняку неслучайно. В русских сказках волшебная дудочка или гусли-самогуды попадают в руки героя из потустороннего мира, куда обычно доступ непосвящённым в магические таинства запрещён. Герои, играющие на музыкальных инструментах, поющие и заговаривающие даже диких зверей, встречаются в разных культурах. В древнегреческих мифах есть образ Орфея, так чудесно игравшего на лире, что его слушались и самые свирепые хищники. В христианстве известен и любим образ святого Франциска, проповедовавшего рыбам и птицам, усмирявшего проповедями медведей и волков. Легенды и сказки о Гамельнском крысолове, или Нильсе, рассказывают нам о чудесном воздействии игры на волшебных дудочках на полчища крыс. Даже популярный миф о змее и дудочке, в котором очковая змея из рода кобр, несмотря на то что глуха к звукам дудочки, следует движениям инструмента и реагирует на вибрацию, которую создаёт заклинатель постукиванием ноги – тот же пример воздействия музыки на животных.

В общем, герой обладает возможностью совершать невозможное – пасти зайцев. Но барин не унимается, не принимает судьбу, согласно которой, пора бы понять – бедный работник уже всё заданное, несмотря на абсурдность, выполнил. Но нет, барину застит глаза его жадность, его желание сделать по-своему любой ценой. Ему вторит барыня: воистину, муж и жена – одна сатана. Вступает в силу уже привычный мотив – переодевание. Хотя в этот раз оно не связано с желанием выдать себя за человека другого пола. В этой сказке барыня переодевается для того, чтобы быть неузнанной, и только. Одежда в более древних обществах выступала как облачение, определяющее статус, роль, а не как второстепенное дополнение к личности и обрамление её. Кстати, сегодня комплексный наряд, общий внешний вид называют образом. Потому что в своей совокупности составляющих он действительно как бы становится более значим, чем сама личность.

Переодетая барыня, пытаясь обхитрить работника, сама попадает в расставленные ему сети. Поначалу она готова отдать ему за зайца только деньги, но экспрессия сказки этим не удовлетворяется – и вот, герой отнимает у неё не только и не столько материальное, сколько моральное, т. е. честь. Да ещё и возвращает с помощью чудесной дудки отданного зайца обратно.

Снова заветное число «три» фигурирует в нашей истории, согласно всем правилам типичной волшебной сказки. Дважды ездила к работнику барыня, а на третий собрался, наконец, сам зачинщик происходящего – барин. Он тоже переодевается, чтобы не быть узнанным. И снова бедняк, с помощью волшебной дудки и своей собственной находчивости, смелости и правоты, поворачивает ситуацию в свою пользу, а барин получает всестороннее унижение. И только достигнув, так сказать, этого морального и социального дна, барин, наконец, усваивает урок, и, повинуясь судьбе, отпускает работника.

Эта сказка, сочетающая в себе и древние паттерны, и приметы социального института – не только про наказание злодеев, и облагодетельствование обиженных. Через наказание барина, через эту «трагедию» он получает урок, используя который впредь может избежать беды. Пострадав материально, физически, социально, морально, он проходит свою собственную инициацию. Путём насильственной жертвы в самых разных её эквивалентах, он проходит обряд посвящения. Вспомним, что инициация – переход на новый этап, возмужание, обретение физической и духовной зрелости, принадлежности к общей группе – через унижение и боль. Это, по сути, временная смерть, после которой должно произойти возрождение, воскресение – в новом, усовершенствованном виде, достойном того общества, в котором живёт испытуемый. Эти жертвы, этот обряд в древности и в любой культуре закреплял абсолютное послушание старшим, уважение к существующей иерархии, порядку. И служил допуском к жизни в обществе.