Книга Авалон, страница 68 – Александр Руж

У двери, ведущей в расформированный приют жриц любви, он обернулся.

— Я поднимусь первым. Вы – в пяти шагах сзади. Спрячьтесь. Войдете, когда позову.

Точное местонахождение мастерской штукаря-ваятеля выведала Эмили через Лиговское отделение милиции. Там же узнала и его домашний адрес. Туда, к утлой одноэтажке на Выборгской стороне, прошвырнулся Горбоклюв, выкурил козью ножку с дворником, угостил его купленным на рынке первачом. Подметальщик в лаптях с онучами сказал, что скульптор, которого звали Иннокентием Самсоновым, дома почти не ночует, сутками пропадает у себя в студии. По мнению дворника, малый с придурью, в комнатенку свою никого не пускает, баб не водит, водки не пьет, таскает с барахолки книжки с иностранными названиями и непонятные круглые коробки – короче, ведет себя не по-пролетарски.

В милицейских картотеках Самсонов не значился, противозаконных поступков за ним не замечали. И не до него было сейчас работникам Ленинградского угро – весь город облетела весть об убийстве Коломойцева. Борца с преступностью обнаружили в котловане с двумя пулями под лопаткой. На ноги подняли весь личный состав народной милиции и расквартированных в пригороде воинских подразделений. Однако никто не знал, где искать убийцу или убийц. Преступление свершилось в центре, но не нашлось ни свидетелей, ни улик, способных навести на след. Коломойцева объявили героически павшим в борьбе с бандитизмом и погребли с почестями на Волковом кладбище под проникновенные спичи и винтовочные залпы.

Вадим поднялся по неосвещенной лестнице и постучал в облезлую дверь. Никакой реакции. Будет обидно, если скульптора кто-то предупредил об опасности и он дал тягу.

— Откройте! ОГПУ!

Вадим заранее наметил линию поведения: показать Самсонову мандат, потом портсигар и предъявить обвинение. Какое? Неважно. Соучастие в преднамеренном устранении гражданина Есенина вполне подойдет. Тут имеет значение не формулировка, а интонация, нахрап. Если скульптор таков, каким Вадим себе его представлял, то он сдрейфит, расползется, как снеговик по весне. А там – позвать Эмили с Горбоклювом и записать чистосердечное признание.

— Заснул ты там, что ли? – Вадим с маху засадил по двери ногой, и она отворилась.

Он вошел в неосвещенный зальчик, на окнах которого висели выцветшие дерюги, покрытые слоем пыли. Стены были увешаны вырезанными из журналов иллюстрациями, изображавшими древнегреческие статуи, римские камеи, горельефы и иные скульптурные композиции. Взгляд Вадима на картинках не задержался и скатился вниз. Пол загромождали обломки гипсовых изваяний и сплющенные комья воска. Складывалось ощущение, что в обитель мастера вторглось полчище гуннов и предало произведения искусства беспощадному разрушению. Или это сам скульптор, недовольный своими творениями, впал в неистовство и уничтожил все, что создал?

У дальней стены стояла раздвижная ширма. Вадим заглянул за нее и наткнулся на тело мужчины лет сорока, застывшее в неестественной позе. Руки раскинуты, деревянный протез, заменявший левую ногу, уперт в угол, голова вывернута набок. Блуза на спине прорвана, сквозь дыру виднелась ножевая рана, из которой на пол натекла лужа крови. Вадим присел на корточки, осмотрел убитого, потрогал кровь. Она была еще липкой, из чего следовало, что убийство произошло не ранее сегодняшнего утра.