Книга Авалон, страница 63 – Александр Руж

Бабушкину биографию Вадим собирал по крохам. Частью восстановил в памяти слышанное когда-то от матери, частью выспросил у Александра Васильевича. Что до Баррикады Аполлинарьевны, то она, согласно ее собственному выражению, упрятала прошлое в сундук и не показывала даже внуку.

К ее способностям он относился двояко. Иногда она попадала, прямо скажем, пальцем в небо, но бывало и обратное. Так, она уверяла, что дата и место встречи с Вадимом после двадцатилетней разлуки явились ей в вещем сне. И, трудясь под началом Барченко, она ждала этой встречи, которая в конце концов состоялась, как и было напророчено.

Верейская запретила Вадиму разглашать их семейную энигму. На людях они держались между собой ровно, как сослуживцы. И вообще… Бабушка чаще всего вела себя с внуком отстраненно даже с глазу на глаз. Он видел это, и у него не возникало желания, как в детстве, броситься ей на шею.

Но сейчас иной случай, и несдержанный порыв был вполне простителен. Баррикада Аполлинарьевна попрекать не стала. Более того, на ее веках набухли едва приметные слезинки, которые она вытерла надушенным платочком.

— Когда ты узнала, что меня закрыли в Лефортово?

— В тот же день. У меня в наркомвнуделе-с поклонников видимо-невидимо. – Она всегда говорила так, с затушеванной иронией. – Принесли весточку… Тогда я стала думать, как вытащить тебя. И придумала.

— Ты меня вытащила?..

В номере буйствовал хаос: повсюду были раскиданы портянки, кальсоны, несвежие рубашки. На ковре виднелись лохмотья табачного пепла, а на столе лежала раздербаненная брошюрка «Вон самогон!». Ее страницами пользовались, очевидно, как салфетками, о чем свидетельствовали отпечатки жирных губ и пальцев. На полу возле смятой постели стояла неоткупоренная бутылка пива. Вадим с удовольствием опростал бы ее, но при бабушке посовестился. Не одобрит.

— Что тебя в клинику Ганнушкина перевели – это заслуга Александра Васильевича, – растолковывала Баррикада Аполлинарьевна. – А потом уже я взялась…

«Она так сказала… – растекся в голове у Вадима голос желтоволосого. – А кто она – неважно».

— Так это была ты? Он к тебе приходил?

— Обо мне вся Москва наслышана, – не без самодовольства просветила его бабушка. – Кто только не ходит! Чиновники из госаппарата-с, актеры, поэты, иной раз и священник заглянет. Тишком, молчком. Стесняются… Но кому ж не хочется в потаенное заглянуть! Денег, понятно, за сеансы не беру, не то опять в мошенницы запишут. Работаю для разминки – чтобы сноровку не потерять.

— И что ты ему нагадала?

— Карты смертным крестом легли. Я так ему и сказала, душой кривить не умею. А он посмеялся и говорит: все равно мне доктора всего шесть месяцев жизни отпустили. О чем жалеть?

— Шесть месяцев? Это правда?

— Правда. Александр Васильевич по моей просьбе через Фризе все выяснил. Водка, напряжение чрезмерное… Тут и без петли все бы очень скоро завершилось.

Фризе был врачом-бесконтактником, к его помощи гласно и негласно прибегали, когда традиционная медицина оказывалась бессильна. Он имел связи во всех крупных лечебницах Москвы.

— Зачем же он в клинику лег?

— Я посоветовала. Его бы уже ничто не спасло, но карты мне напророчили, что ты скоро под одной крышей с ним окажешься. Я ему об этом обмолвилась, а он снова засмеялся: про вас слухи идут, будто вы чародейка. Вот и проверим, так ли это.