Книга За седьмой печатью, страница 99 – Евгения Якушина

Имя девицы Морозовой Рудневу было незнакомо, но расспрашивать о погибшей своих друзей и уж подавно Екатерину Афанасьевну он не хотел, не желая рассказывать про второе убийство.

В два часа ночи Дмитрий Николаевич позвал к себе Белецкого, который, ожидая этого, тоже не ложился спать.

— Вам удалось что-то выяснить? – спросил Белецкий, по своему обыкновению примостившись на край подоконника и скрестив на груди руки.

Руднев долго не отвечал, меряя кабинет шагами.

Наконец он остановился перед бывшим наставником и выпалил на одном дыхании:

— Сможешь найти потайной фонарь, ломик или что-то подобное?

— Was?! ^[48] – потрясенно переспросил Белецкий. – Вы сказали, потайной фонарь и ломик? Was haben Sie da vor?! ^[49] Куда вы собираетесь вломиться?!

— В университетский анатомический корпус.

Белецкий на несколько секунд лишился дара речи.

— Sie spinne doch! Das ist unmöglich! ^[50] – воскликнул он наконец. – Это преступление, в конце концов!

Руднев указал рукой на разложенные на столе фотографии жертв.

— Нет, Белецкий, вот это – преступления, и они будут продолжаться, пока злодея не остановят.

— Нет-нет-нет! – Белецкий протестующе поднял руки. – Если речь о раскрытии преступления, нам следует привлечь к этому Анатолия Витальевича. Это дело полиции!

— Не могу я его привлечь! – перебил Белецкого Дмитрий Николаевич. – Не могу! У меня нет на руках никаких фактов, сплошные гипотезы и догадки! Это не основание для досмотра, тем более в университетском здании! Терентьев ограничен рамками закона.

— Und Sie schlagen uns vor, über diese Grenzen hinauszugehen?! ^[51] – взорвался Белецкий.

Руднев промолчал.

— Позволь, я тебе все объясню, – сказал он примирительно.

— Как вам будет угодно, – с холодной почтительностью ответствовал бывший воспитатель.

Дмитрий Николаевич раскрыл перед Белецким полученную у магистра эзотерических искусств книгу:

— Узнаешь? – На странице был изображен змей с козлиной головой.

— Какое отношение это имеет к университетскому анатомическому корпусу? – скептически спросил Белецкий.

— Пока не знаю. Ответ на это вопрос я как раз и хочу найти, – признался Руднев и продолжил: – Оказывается, Волконские помешались на идеях бессмертия не случайно. Они потеряли своего единственного ребенка. Мальчик долго и безнадежно болел, что едва не свело с ума его мать, которая, кроме того, из-за тяжелых родов лишилась возможности снова иметь детей. Волконские приглашали к сыну сперва врачей, после – шарлатанов-колдунов, а после и вовсе организовали собственную секту, куда зазывали мистиков всех мастей, особенно тех, кто интересовался бессмертием. Ян Ван-Берзеньш был и врачом, и колдуном, одним из тех, кто сперва пытался лечить ребенка, а потом, когда исход болезни стал очевиден, начал искать иные способы обмануть судьбу.

Судя по запискам Волконского, Ван-Берзеньш создал культ поклонения смерти. Его идеи были дикой смесью христианства и средневекового дьяволопоклонничества. Смерть, по его мнению, была наивысшей божественной тайной, постичь которую, невзирая на инцидент с яблоком, людям не удалось. Однако тайна эта была известна змею, то есть дьяволу, и тот, возмущенный неравноправием людей и небожителей в плане бессмертия, всячески пытался намекнуть сынам Адамовым, что и как в этом вопросе. В частности, он нашептал Иоанну Богослову его Откровения. Ван-Берзеньш считал, что Апокалипсис – это не про второе пришествие и не про конец света, а своего рода пошаговое описание маршрута через смерть к бессмертию. В общем, смерть, по мнению Ван-Берзеньша, – это не что иное, как преддверие бессмертия, но не бессмертия души, а реального физического бессмертия. Вопрос только в том, как правильно преодолеть этот переход.