Книга За седьмой печатью, страница 38 – Евгения Якушина

— Отдыхайте, Дмитрий Николаевич, – произнес он уже с профессиональной докторской интонацией, – вам нужно набираться сил.

Физические силы и впрямь неуклонно возвращались к Митеньке, но душевный паралич не отпускал.

Теперь, просыпаясь, он каждый раз обнаруживал подле себя Белецкого. О пожаре они не разговаривали, да и вообще говорил преимущественно Белецкий, а Митенька молчал. Когда скудные новости у Белецкого заканчивались, он начинал читать молодому человеку вслух.

Митенька испытывал по отношению к Белецкому тусклое раздражение. Почему тот не оставлял его в покое? Хотелось просто остаться одному, закрыть глаза и раствориться в безграничном небытии, где не было кошмарных снов и постоянной режущей боли. Но голос наставника немилосердно удерживал его в этом мучительном мире.

Наконец Митеньке сняли повязку. Рука выглядела ужасно: кожу изуродовали глубокие шрамы, пальцы скривились и едва двигались. Молодому человеку было все равно. Лицо же Белецкого при виде изувеченной руки посерело и исказилось, словно от нестерпимой боли.

На следующий день он принес своему воспитаннику альбом и вложил в непослушные пальцы карандаш. Не то что рисовать, даже просто зажать его в руке у Митеньки не получалось, но Белецкий настаивал с тем же непоколебимым упорством, с которым когда-то заставлял хилого мальчишку закалять тело постоянными упражнениями и ледяной водой.

Сопротивляться Митенька сил в себе не находил. Лишь однажды, вконец измотанный безрезультатными попытками провести ровную линию, он отшвырнул непослушный карандаш и потребовал прекратить его донимать, но Белецкий был безжалостен.

— Reißen Sie sich zusammen! ^[23] – резко прикрикнул он на своего подопечного. – Если хотите, чтобы подвижность пальцев вернулась, нужно тренироваться.

— С чего ты взял, что я этого хочу? – угрюмо огрызнулся Митенька, не глядя на Белецкого.

Тот осекся, а через мгновение глухо произнес:

— Вы меня тоже ни о чем не спрашивали, когда из огня вытаскивали. Берите же карандаш! Verdammt! ^[24]

Митенька вздрогнул, закусил губу, но карандаш взял. Белецкий же нервно вскочил и стремительно вышел из палаты, хлопнув за собой дверью значительно громче, чем позволяли приличия.

В пустом больничном коридоре Белецкий уткнулся лбом в холодную стену и стоял так несколько минут, пока сердце не поутихло, а слезы не перестали жечь глаза. Ему-то казалось, что он свое отгоревал, когда хоронили Александру Михайловну и Софью Николаевну да когда первые дни после трагедии сидел у постели Митеньки, исступленно молясь всем известным ему святым, православным и лютеранским, прося сохранить жизнь рабу божьему Димитрию.

Когда Митеньку наконец отпустили домой, ему уже удавалось делать наброски рваными, но вполне уверенными штрихами, а вернувшись в особняк на Пречистенке, начал пробовать браться за кисть.

Воодушевленный успехами Митеньки, Белецкий принялся наседать на него еще больше. Он возобновил уроки фехтования, занятия по стрельбе и гимнастику. Митенька, по своему обыкновению, особого рвения к атлетическим упражнениям не проявлял, но был привычно усерден. Он все еще оставался замкнут и всячески избегал темы постигшей его утраты, однако время и регулярность занятий, казалось, потихоньку возвращали его к нормальной жизни.