Книга За седьмой печатью, страница 37 – Евгения Якушина

У французского окна на манер английских гостиных стоял изящный декоративный столик с фарфоровыми статуэтками и массивной медной масляной лампой с круглым, желтоватым, похожим на луну плафоном. Митенька схватил ее и из последних сил замахнулся, чтобы разбить стекло, но кинуть не успел. Сверху на него полетел, сбивая с ног, огненный полог горящей портьеры. Тяжелый бархат выбил лампу из руки упавшего молодого человека, масло выплеснулось ему на рукав и моментально загорелось, но боли Митенька уже не почувствовал.

Жизнь возвращалась к Митеньке с трудом. Он то ненадолго приходил в себя, не в силах понять, где он и что с ним произошло, то вновь проваливался в черную бездну забытья. Иногда в его зыбкое сознание врывались какие-то неразличимые и неузнаваемые голоса и лица. Единственное, что в этом мороке оставалось ярким и четким, была боль, яростная, почти нестерпимая, не отпускающая его в минуты просветления ни на мгновение.

Наконец сознание к нему вернулось.

Митенька проснулся в незнакомой светлой комнате, лежа на жесткой постели. До его слуха долетал непривычный деловитый гул голосов и шагов. Пахло чем-то резким и едким.

С трудом повернув голову, он увидел сидящего рядом с его койкой Аркадия Петровича Зорина.

— Дмитрий Николаевич, вы меня слышите? – обратился он к Митеньке, напряженно вглядываясь в лицо молодого человека.

Ответить Митеньке не хватило сил, и он лишь слабо кивнул.

— Вы в больнице… – Зорин запнулся и продолжать не стал.

Вместе с чувствами к Митеньке постепенно возвращалась память. Сперва в голове мелькали рваные обрывки и мутные образы, но внезапно с болезненной остротой они сложились в мучительную картину.

— Пожар! – хрипло выдохнул Митенька и попытался сеть, но Зорин его удержал.

— Лежите, Дмитрий Николаевич, вам нельзя пока вставать.

— Что… что произошло? – Митенька хотел схватить Аркадия Петровича за руку, но его пронзила острая боль.

Только теперь Митенька увидел, что вся его правая рука от плеча до кончиков пальцев перевязана бинтами, на которых проступали какие-то ржавые пятна. Рука сильно болела.

— Что со мной?

— Вас вытащили из-под горящих обломков. У вас очень сильный ожог. Руку еле удалось спасти. Сейчас уже все не так плохо, но не шевелите ею пока, иначе рубцы опять начнут расходиться. – Помолчав, Зорин добавил: – Возможно, вы никогда не сможете владеть правой рукой в полной мере. Мне очень жаль.

Митенька его не слушал.

— Что с матушкой и Софи? – одними губами спросил он, не в силах произнести вопрос вслух, но Зорин его понял.

Он отвернулся и несколько мучительных секунд смотрел в сторону, а когда снова повернулся к Митеньке, по щекам его текли слезы.

— Я вам соболезную, – проговорил он сдавленным голосом, – Александра Михайловна и Сонечка… Софья Николаевна… Они…

Произнести страшные слова Зорин не смог, закрыл лицо руками, плечи его сотрясались от беззвучных рыданий. Наконец совладав с собой, он глухо произнес:

— Их схоронили десять дней назад.

Митенька закрыл глаза. Слез не было, лишь мучительная боль сжала грудь тугим ободом, не давая вздохнуть.

— А Белецкий? – спросил он, не открывая глаз.

— С ним все хорошо, только пара ребер сломано и сотрясение. Он придет к вам позже.

Митенька ничего не ответил. Ни тоски, ни горя он не чувствовал, казалось, душа его онемела. Зорин похлопал молодого человека по здоровой руке.