Книга За седьмой печатью, страница 29 – Евгения Якушина

— Вы неподражаемы, Дмитрий Николаевич! – простонал он, утирая выступившие от смеха слезы. – Я вас недооценил! Каюсь!

Митенька, несколько уязвленный, дождался окончания веселья и холодно произнес:

— Я, собственно, статью вам показал не из-за профессора. Я думаю, что Борэ вовсе не про Яшмового Ульгеня писать собирался, он искал какой-нибудь компромат для своих памфлетов. Поэтому и забрался ночью в архив, чтобы без участия Белецкого порыться в бумагах.

— Хорошее предположение. – Терентьев примирительно кивнул, снял очки, протер стекла и снова нацепил их на кончик носа. – Жаль, мы не сможем его проверить. Борэ унес свои грязные тайны в могилу. Дрянь был человечишка, прости господи! Но это никому не дает права его убивать, – и, переменив тон с назидательного на заинтересованный, спросил: – Вы же, Дмитрий Николаевич, еще что-то нам поведать хотели? Вы давеча сказали, что знаете, как найти Семина.

Митенька без обиняков рассказал и про свою вылазку в комнату Семина. С учетом остальных прегрешений, это уже значения не имело.

— Я нашел у него эту книгу, – объяснил он. – Вот на этой странице она была заложена. Послушайте: «Посетив… Я подробно записал…» Вот отсюда: «Тотемы тщательно охранялись шаманами от скверны, коей считались прикосновение злого или недостойного человека, грязная болотная вода или человеческая кровь. Если же тотем был „испачкан“, то есть осквернен, лишь один из шаманов, самый старший и многомудрый из всех, мог провести обряд очищения. Мне так и не довелось увидеть такой обряд воочию, ибо таинство это тщательно охранялось от непосвященных. Крайне важным был вопрос выбора места проведения такого обряда. Из кумандинских сказаний я понял лишь, что в нем должны сходиться поток чистой воды и солнцеворот. Что практически значила эта аллегория, доподлинно установить мне так и не удалось».

Закончив читать, Митенька торжествующе посмотрел на своих собеседников, но те его энтузиазм, кажется, не разделяли.

— И что все это значит? – спросил Терентьев, отношение которого к Митенькиным идеям стало заметно серьезнее.

Митенька взял карандаш и нарисовал вписанное в круг симметричное перекрещенье восьми линий, заканчивающихся на концах в виде буквы «Г».

— Это древнеславянский символ солнцеворота, – объяснил он.

Терентьев вопросительно взглянул на Белецкого, и тот кивнул, подтверждая слова молодого человека. Митенька продолжал рисовать и дополнил рисунок изображением воды, текущей под солнцеворотом.

— На что похоже? – спросил он.

— На колесо парохода или мельницы, – предположил Терентьев.

— Правильно!

— Я не понимаю, к чему вы клоните, Дмитрий Николаевич. – Сыщик начал терять терпение. – Объясните толком. Будет вам интересничать!

Митенька отложил карандаш и обратился к наставнику:

— Белецкий, ты помнишь, о чем шел разговор в первый вечер по приезде гостей?

Белецкий пожал плечами.

— Много про что говорили. Константин Павлович легенду про Яшмового Ульгеня рассказал.

— А перед тем?

— Про Ницше. Про его идею сверхчеловека.

— Верно! Про сверхчеловека! И Платона Юрьевича предмет беседы очень волновал. Помнишь?.. Так вот, мне думается, что суть безумия Семина – желание стать сверхчеловеком, а Яшмовый Ульгень в его представлении – способ достижения этой цели.