Книга За седьмой печатью, страница 118 – Евгения Якушина

— Вы это тем расскажите, кто с Тверской не вернулся! – сухо оборвал Терентьев. – Так что там дальше с вашим Малахией? Вы узнали, кто это?

— Нет.

— Петр, скажи, а те листовки, что на лекции Дашкевича оказались, тоже дело рук Малахии? – спросил Руднев.

— Да, – признался Кормушин, – но мы тебе, Дмитрий, тогда не соврали, что не знаем, откуда листовки! Это уже позже выяснилось, когда Малахия в своем следующем послании про них упомянул.

Руднев кратко рассказал Анатолию Витальевичу о происшествии с прокламациями на лекции по международному праву.

— Про панихиду в Воскресенской церкви тоже все от Малахии узнали? – в свою очередь спросил Терентьев.

— Да. Мне так рассказывали. Сам-то я был в тюрьме, а Никитин у тебя, Дмитрий, отлеживался. Думаю, Малахия панихиду и заказал.

Руднев с Терентьевым переглянулись, и сыщик утвердительно кивнул в ответ на немой вопрос Дмитрия Николаевича.

— Петр, панихиду заказывал Коровьев. Церковная записка написана его рукой.

— Коровьев?!

— Да. И если здраво рассудить, то и прокламации Дашкевичу он мог подбросить. Он, в отличие от студентов, имел доступ к эссе и возможность их подменить. И на галерке, откуда вторую пачку скинули, он сидел.

— Да неужто этот… – присутствие Екатерины Афанасьевны удержало Кормушина от бранного слова, – этот негодяй устроил такое… Но зачем?!

— Затем, молодой человек, что он провокатор и доноситель на службе у охранного отделения, – объяснил Анатолий Витальевич. – Коровьев заморочил вам голову, вскрыл всю вашу организацию и сдал.

Кормушин переводил потерянный взгляд с сыщика на друга и обратно, потом неожиданно встрепенулся.

— Если Коровьев на службе у охранки, он точно не может быть Малахией. После разоблачения нашей организации провокатору незачем продолжать распространять листовки. А Малахия продолжает.

— Продолжает?! – в один голос переспросили Руднев и Терентьев.

Петр Семенович вынул из кармана сложенный вчетверо листок и отдал сыщику. Тот развернул и прочел многословное, пламенное воззвание к прогрессивной части студенчества продолжить борьбу. Внизу стояла подпись: «Малахия».

— Откуда это у вас? – задал вопрос сыщик, передавая листовку Рудневу.

— Вчера в университете от товарищей получил.

Дмитрий Николаевич пробежал листовку глазами.

— Белецкий, – обратился он к бывшему наставнику, в течение всего разговора безмолвно подпиравшему подоконник, – в моем столе лежит листовка с Семеновского кладбища, пожалуйста, принеси.

Белецкий все так же молча удалился и вернулся, неся бумагу.

Дмитрий Николаевич разложил обе прокламации на столе и несколько секунд внимательно разглядывал.

— Печатали в одной типографии, – наконец уверенно объявил он. – Заголовок не набранный, а отпечатанный линотипом. Видите, дефекты на буквах повторяются здесь и здесь? И наборщик один и тот же работал, характерное размещение абзацев и заглавных букв.

— Это подтверждает связь Малахии с листовками на лекции и дает зыбкий намек на его связь с кладбищем и убийством женщин, – заключил Терентьев. – Однако пока все это за уши притянуто! А с покушениями на бульваре и вовсе никакой ясности, – покачал головой сыщик. – Остается надеяться, что ваш друг Никитин видел того, кто в него стрелял, и расскажет нам, когда очнется.

— Арсений точно не разглядел убийцу, – возразил Руднев. – Он очень близорук. Очки потерял во время давки на Тверской, так что был без них, когда в него стреляли.