Книга Куколка, страница 67 – Ирина Воробей

Вернувшись на кухню, она обнаружила приготовленную для нее тарелку с горячей рисовой кашей и порезанными туда кусочками банана. Вадим стоял у кофеварки и переливал кофе в чашку. Муравьева сидела расслабленно на стуле, упершись в его жесткую спинку, и тыкала пальцами по экрану, видимо, писала кому-то сообщение. Вадим, услышав шаги, осторожно обернулся и, увидев Татьяну уже в приличном виде, расслабился. Он поставил перед ней чашку с горячим молочным кофе и улыбнулся. Снова дружелюбно и легко. Татьяна расплылась в счастливой улыбке. Она предвкушала вкусный завтрак, прекрасно помня, каким он был в прошлый раз. Желудок довольно заурчал. Она облизала губы и принялась есть, смакуя кусочки фруктов во рту.

— А вы уже поели?

— Мы проснулись полтора часа назад, – ответил Вадим.

— Лен, а ты себя нормально чувствуешь?

Муравьева подняла отстраненный взгляд от экрана телефона.

— Да, вполне. Кстати, Вадим мне все рассказал. Спасибо вам большое.

Она оглядела обоих и улыбнулась уголками губ, а потом внимательно посмотрела на Татьяну, чуть прищурившись, как бы что-то анализируя.

— Следовало ожидать подвоха, когда Даша меня пригласила с вами. Почему я согласилась?

Вопрос она уже задавала кому-то невидимому в окне, потому что повернула туда голову и уставилась в солнечный день, глядя сквозь пространство. Татьяна не обратила на это внимания и продолжила есть дальше.

— Это у вас такая конкуренция? За что? За место в театре? – спросил Вадим, прослеживая взгляд Муравьевой.

— Не знаю. Место в театре ей и так обеспечено, разве что солировать не светит. Даша просто всегда считала меня соперницей, хотя я ее как таковую не воспринимала.

В голосе Муравьевой было нечто высокомерное, из-за чего Вадим усмехнулся. Татьяна все это уже знала, поэтому слушала невнимательно. Ее больше интересовала каша.

— Иногда я думаю, что я занималась балетом только потому, что единственный хорошо относившийся ко мне человек – моя бабушка, которая и помогла мне поступить в академию балета, очень хотела посмотреть мой выпускной спектакль. Но вот она умерла месяц назад, так его и не увидев. А я из-за этого самого спектакля даже на ее похороны не смогла приехать. И для кого я тогда танцевала? Она любила говаривать в последние годы: «Ты еще на моей могиле спляшешь» и смеялась, как сумасшедшая. А мне от этой мысли хочется разучиться танцевать. Совсем.

Это был внезапный откровенный монолог, уставшей от жизни балерины, по крайней мере вид у Муравьевой был таким: депрессивным, отстраненным, угнетенным. Он не сочетался с тем ослепляющим солнечным светом, что пробивался в окно с улицы, по которой широким шагом ходила поздняя весна. Все уже расцветало и оживало после зимней спячки. Казалось, весь город пребывал в состоянии праздника, весеннего фестиваля, когда даже многотонные дома приплясывали под беззвучную мелодию майского солнца.

— Мне кажется, это глупости, которые у тебя вызывает тоска по ней, – резко ответила ей Татьяна, сделав глоток пряного кофе. – А танцевала ты, потому что у тебя талант. Она его просто увидела. Тебе повезло, что вовремя.

Муравьева со слезами на глазах посмотрела на нее пристально, поджав губы. В этом взгляде, действительно, было много тоски и ума. Муравьева всегда была сама по себе, но только теперь Татьяна поняла почему. Собственный мир сильно поглощал ее. У нее была целая куча комплексов и проблем, которые она постоянно анализировала, и чтобы это не выходило наружу, она старалась просто мало открывать рот, часто прятать глаза и подолгу быть наедине с собой. Но выговориться порой хотелось даже ей. Это Татьяна еще вчера в баре поняла. Она не поняла только, почему вдруг ей. Просто потому что Татьяна оказалась рядом? Она ведь все-таки была из противоположного лагеря, она ведь дружила с Дашей, хотя после сегодняшней ночи она и сама не знала, относится ли к этому лагерю и хотела ли к нему относиться. Муравьева предстала перед ней искренней, уязвимой и больной, чего она раньше не могла и представить.