Книга Подруга дочери. Летнее наваждение, страница 17 – Екатерина Дибривская

— Соня… — начинает он, но тут звонит его телефон. Он вздыхает, отпускает мою руку. — Извините. Мне нужно ответить. Звонок из Москвы. Важный, я его очень ждал.

Он уходит, скрывается за дверями своего кабинета, отвечая на ходу, а я остаюсь тут, под палящим утренним солнцем, сжимая в ладони холодный металл кулона. Сегодня моё имя прозвучало в его устах чуточку иначе. Это было такое же простое «Соня», как и в любой другой день, но само произношение стало вдруг иным. Оно звучало как что-то близкое, дорогое сердцу, как обещание, которое витает в воздухе.

Я прижимаю кулон к губам, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. Я знаю, что это ошибка. Огромная, прекрасная ошибка, которая может разрушить всё. Но я уже падаю. И остановиться невозможно. Даже если внизу — бездна. Я готова лететь. Хотя бы до конца этого отпуска. Лететь до конца, наслаждаясь каждым мгновением, каждым взглядом, каждым прикосновением, даже зная, что это может стать моим самым большим падением.

Соня с кулоном в руках казалась такой беззащитной и одновременно прекрасной. Её глаза, широко распахнутые, словно два глубоких озера, отражали весь спектр эмоций — от безграничного доверия до леденящего душу страха. В этот момент она напоминала мне маленькую испуганную птичку, готовую взлететь в небо, но парализованную страхом сделать первый взмах крыльями.

Тот момент, когда я держал её руку, стал переломным в моей жизни. Я отчётливо осознал, что это далеко не просто симпатия или мимолетный интерес. Я тонул в её глазах, тонул в её присутствии, тонул в собственных чувствах. Быстро, неотвратимо, безвозвратно. И это было настоящей катастрофой.

Внезапный звонок из Москвы обрушился на меня словно ушат ледяной воды. Проблемы с поглощением одной из моих компаний, паника юристов, срочные решения, письма, требующие моего внимания. Нужно было снова стать Артуром Пронским — холодным, расчётливым, непоколебимым. Но в голове, словно назойливая мелодия, звучали только её голос, её смех, её запах — свежий, как только что выстиранный хлопок, с тонкими нотками спелого персика. Её слова о «тихих вещах» эхом отдавались в сознании.

Весь день я провёл в кабинете, утопая в бумагах и телефонных звонках. Но мысли неизменно возвращались к ней — к её преданности Инне, которая теперь казалась не добродетелью, а непреодолимой стеной; к её простоте, которая была ценнее всех моих миллионов; к её молодости. Двадцать и сорок два — двадцать лет разницы, целая пропасть. Но почему же эта пропасть кажется такой ничтожной, когда я смотрю в её глаза?

* * *

Вечером, выйдя на террасу, я застаю её одну. Она сидит в шезлонге, задумчиво глядя на звёзды, и теребит тот самый кулон на шее. Моё сердце сжимается от нежности и тоски. В лунном свете она невероятно красива — её безупречная кожа отливает серебром, мерцет загадочным блеском, кажется почти прозрачной. Она похожа на хрупкую мраморную статую, созданную самым искусным скульптором.

— Тяжелый день? — тихо спрашивает она, заметив меня.

— Обычный, — отвечаю я, устраиваясь рядом в соседнем шезлонге. — Мир бизнеса редко бывает лёгким. Но здесь, в этом месте, он кажется таким далёким.

Я перевожу взгляд на неё.

— Спасибо.

— За что?

— За этот кусочек тишины. За то, что вы есть.