Книга Бывшая принцесса, страница 94 – Мария Киселева

И все же, когда выхожу из душа, укутанная в его махровый халат, меня поджидают.

В гардеробной пахнет так же, те же чехлы, открытые поверхности с моими украшениями и часами, запонками Николая. Наклоняюсь над своей сумкой, а затем кладу кольцо на его половину.

— Сколько еще ты собираешься меня испытывать?

Я хочу, чтобы он ушел, потому что своим присутствием испытывает только меня, но не успеваю повернуться и сказать это, когда ахаю, Николай прижимает меня к стене. Надо признать, что я сама позволяю опустить губы на свои, хватает взгляда глаза в глаза.

Он так легко приоткрывает мои губы, скользит языком, крепко держит, берется за халат. Меня захватывает головокружение от его грубых касаний… я со всей силы отталкиваю его, зная, что если бы Николай не хотел, не сдвинулся бы с места.

Провожу тыльной стороной ладони по губам, делаю быстрые шаги к выходу из гардеробной.

— Тебе противно собственное желание? Я? — недобро усмехается, решая преследовать меня — Ты была со своим женихом, Квин?

С Ричардом были неглубокие поцелуи и то успокаивающие. Я не верила, но уверяла себя, что нежный Диккенс заставит забыть.

Именно в этот момент я вижу настоящую злость Николая. Ни в момент нападения итальянцев, не после. Сейчас. Он думает, что я переспала с другим, и то, что мое тело досталось другому выводит его из себя. Это первобытно, но я не испытываю отвращение к его эмоциям… потому что понимаю. Я бы убила Николая, будь он с другой.

Иду в спальню, зная, что этот зверь следует за мной. Я в замешательстве и панике, когда разворачиваюсь и оказываюсь грудь грудью с ним.

— Почему ты такого обо мне мнения?!

— Потому что это было бы, блять, правильно по законом жизни идеальной Квин МакГрат!

— Как я могла позволить другому мужчине прикасаться к себе, пока носила нашего ребенка? — сдерживаю слезы.

— Нет… Ты сделала это…

Минуту назад я видела кромешную злость, сейчас же умопомрачительный страх и осознание.

Удивлена, насколько Громов осведомлен о прежней Квин, до его любви.

— Я не могла и подумать, Николай. — шепчу, смотря в пустое лицо — У нас будут дети. Двое. Я защищу их, чего бы это ни стоило. Отправляясь за тобой в Албанию, я думала, что это мой последний необходимый риск — защитить их отца. Уеду, когда еще никто не будет знать о них. Почти все готово.

Перевожу взгляд на глаза, губы, брови, лоб Николая, желая хоть какой-то реакции. Что я хочу услышать? Что отпускает? Что поможет исчезнуть? Что не позволит уйти?

— Я защищу вас, не ты. — гортанным голосом, смотря на меня так, словно видит впервые.

— Бросишь всё? Потому что я согласна только на это, Николай. Семья не про нашмир.

— Не говори, что тебе это не нравится. Не нравится столько власти, что ты можешь без лишней мысли отбирать жизни. — от слов его грудь вибрирует — Что ты можешь причинять боль любому, кто кажется тебе подозрительным. Ты можешь быть злодейкой или владелицей всех путей Европы… и Востока Америки… мы можем.

Николай прав. Во мне с рождения жажда власти, контроля, организации. Но я вижу, насколько это извращает людей, помню, как пыталась доказать всем, что отсутствие детства — одно из моих преимуществ. Я обогнала сверстников, а затем и наставников на несколько шагов. Детство. Я бы хотела, чтобы кто-то не думал настолько наперед, как заставили мыслить меня с шести лет. Я бы хотела научиться отдавать что-то помимо приказов, дарить не фальшивое прощение, а заботу.