Книга Покорение Михримах, страница 6 – Мария Берестова

— Я не об этом, — обворожительно улыбнулась она, выбирая с блюда темный плод инжира. — Моя матушка полагает, что ты предан ей.

— И это так, госпожа, — ответил я, не в силах оторвать взгляд от белых тонких пальцев, рельефно и очаровывающе выделяющихся на фоне темной кожуры.

— Однако вчера ты был готов предать ее и нарушить все ее планы по одному моему слову.

Кажется, я стал понимать, к чему этот допрос.

— Если однажды, — продолжила она, — тебе придется выбирать между матушкой и мною — кого ты выберешь, Рустем? — и наконец попробовала выбранный плод.

Я залюбовался ею.

— У Хюррем-султан нет причин сомневаться в моей верности. Но у моего сердца одна госпожа, и это вы. Я выберу вас, госпожа.

Она явно была довольна моим ответом.

— Ты вступил на опасный путь, паша. Если матушка узнает — не сносить тебе головы!

Она снова откусила кусочек инжира; легкий, цвета насыщенного крепкого кофе рукав ее платья сполз, обнажая тонкую руку по локоть.

— Она не узнает, госпожа, — улыбнулся я, — если ей не скажете вы. А если моей луноликой госпоже будет угодно предать меня на смерть — гнев Хюррем-султан уже не будет иметь для меня значения.

Она задумалась, чуть склонила голову, постучала ножкой по полу, снова посмотрела на меня:

— Ты опасный человек, паша, — чуть прищурилась, — умеешь сладко петь. Говоришь вещи, которые я хотела бы услышать, — но много ли в них правды? — недоеденный плод стукнул о поднос.

— Вы сомневаетесь во мне, госпожа? — наклонил я голову, вглядываясь в нее.

Помолчав, она произнесла:

— Я склонна тебе верить, — и, вставая, добавила: — но помни, паша, что я умею столь жестоко карать предателей, как и награждать верных мне людей.

Я встал за нею:

— Страшнее вашей немилости нет для меня наказания, госпожа.

Она ушла к себе.

Глава вторая. Едкая плесень

* * *

Что ж!

Брак оказался не так ужасен, как мне ожидалось. В чем-то даже можно было найти преимущества: например, я стала хозяйкой целого дворца! Тотчас же после праздника я обошла свои владения быстрым скользящим шагом; было, над чем поработать. Как мне кажется, нижний этаж с глиняным полом был слишком сыр: запах плесени и влаги просто преследовал меня там и, казалось, уносился и на верхний этаж, въедаясь в одежду. Дело однозначно требовало уборки — но как ее сделать?

Мои служанки и евнухи остались в гареме; здесь все рабы принадлежали паше, я никого не знала, кроме Гюльбахар. Кто отвечает за столь серьезную уборку помещений — едва ли она?

В гареме все было просто: я приказывала, а если не знала, кому приказать, обращалась к матушке за советом. Здесь все были чужими, и меня мучили едкие сомнения, подчинятся ли они моим приказам?

По уму, нужно было обратиться к паше — но мне не хотелось этого делать. Всякий раз, как я думала о нем или встречалась с ним, меня терзало въедливое, мучительное чувство, схожее со страхом и со стыдом одновременно. Прийти к нему самой, первой обратиться, попросить — нет! нет, никогда!

Я морщилась при одной мысли об этом, и все внутри меня сжималось от неприязни и страха — а ничто не казалось мне столь унизительным, как страх. Паша был полезен мне и роду Османов и, хвала Всевышнему, не обременял меня супружескими обязанностями, — этого было достаточно, чтобы терпеть его.

Нет, я не буду к нему обращаться.