Книга Покорение Михримах, страница 45 – Мария Берестова

Он, напротив, не обернулся ко мне, так и продолжил разглядывать книгу, но все же ответил:

— Однако ты даже не попыталась.

Я замерла. Обращение на «ты» меня приободрило.

И только потом дошел смысл его фразы.

…неужели я поняла?

Нервно оправив рукава, я прошла несколько шагов, чтобы оказаться в его поле зрения. Он никак не отреагировал на мой маневр, но у меня уже был ключ.

— Паша, — слова выходили с трудом, сухой язык еле ворочался во рту, но я все же справилась, — быть может, вы могли бы мне помочь с супинусом? Я… я нуждаюсь в ваших объяснениях.

Быстрый, как молния, взгляд мне почти почудился — и все же я успела его поймать и поняла, что на правильном пути.

— Присаживайтесь, госпожа, — повел он рукой в сторону своего неудобного кресла.

И он битый час объяснял мне этот клятый супинус: вполне доходчиво и почти дружелюбно.

* * *

Я уже отчаялся было, посчитав, что она категорически не способна увидеть некоторые очевидные вещи; однако ум Михримах был все-таки вполне блестящим. Она наконец смогла докопаться до сути своей ошибки — отчаянно необходимо было, чтобы она докопалась сама, а не по моей подсказке, — но это не слишком нас сдвинуло. Гордая, несгибаемая Михримах не привыкла к отношениям на равных, и не очень-то горела желанием учиться. Только убедившись, что либо на равных, либо никак, она стала пытаться что-то сделать. Получалось у нее прескверно, должен признать.

Даже самые простые и банальные просьбы давались ей с трудом — она словно песка в рот набирала, и через этот песок было весьма сложно разобрать, что она там бормочет. Что уж говорить о том, что она была в принципе не способна принимать отказы — вообще никакие, никогда, ни под каким соусом! Она привыкла повелевать, и только так. А там, где повелевать нельзя, она добивалась своего обходными путями. Переломить ее оказалось гораздо сложнее, чем я полагал, опираясь в своих расчетах на ее юность и силу чувств ко мне.

И все же, постепенно, маленькими шажками, но она делала это. Мы словно заново проходили весь путь нашего сближения — но теперь это был совсем другой путь, где мы оба были равноправны.

Было мучительно сложно дистанцироваться от нее; ее переживания легко читались на ее лице, и мне было мучительно жалко ее. Я бы давно забросил всю эту затею и без помех примирился бы с ней; но я слишком ясно понимал, что все наше семейное будущее зависит от того, научится ли она быть мне женою — или так и останется только госпожой.

И она училась. Упорно. Настойчиво. С той твердостью, которая меня всегда восхищала в ней.

Она не жаловалась и не просила пощады; она сумела понять то, что я сказал ей в тот день нашей ссоры, и преисполнилась решимостью пройти этот путь. Медленно, сложно.

Как тяжело ей давалась сбросить с себя маску всезнающей и всепонимающей султанши! Оказывать всеведущий вид было ее привычкой; она блефовала как дышала, в любом разговоре показывая, что прекрасно понимает, о чем речь, даже если впервые услышала об этом.

Помню, заходит. В руках "Libri tre delle cose de Turchi". Мнется на пороге.

— Паша, — совсем на себя не похожа в своей негордой робости, — мне тут не совсем понятно, о чем он… вы не могли бы посмотреть?

Беру книгу, читаю неясное ей место, разъясняю. Сперва даже смотреть на меня боится, потом обвыкает. Разулыбалась. Медлит уйти, тянет время, мнется.