Книга Его нельзя любить. Сводные, страница 64 – Мария Высоцкая

— Бабушка… Бабушка сказала…

Все ее слова снова смываются от рыданий.

Самое время сейчас словить дзен и просто дождаться, когда ее истерика закончится. Именно так я и делаю.

Выдыхаю и прикрываю глаза, стараясь пропускать ее всхлипы фоном. На пятой минуте, правда, от этой способности не остается и следа.

Резко подаюсь к Малининой и встряхиваю ее за плечи, как и хотел изначально.

— Перестань выть, — шиплю на нее, практически задевая губами щеку, — хватит, — снова встряхиваю.

Ника замирает в моих руках. Ее тело становится податливым.

Эта странная близость ломает какие-то грани души. Потому что я и сам превращаюсь в ледяную статую. Удерживаю ее в своих руках, лишь немного ослабляя хват пальцев, чтобы не оставить на ней синяков.

— Что она сказала? — Дыхание перехватывает, сам не замечаю, как перехожу на шепот. В комнате темно. Видны лишь силуэты. Сегодня я даже не вижу блеска ее глаз. — Ника?

— Она сказала, что нужно было позволить моей матери сделать аборт, Ян.

Ника замолкает. А я впервые в жизни не нахожусь с ответом. В голове промелькивает блеклое желание сострить, но оно не первостепенно. Я не хочу причинять ей боль. Больше не хочу.

Лишь чувствую, что в глубине души на меня накатывает желание ее утешить. Пугающее желание ее поддержать. Обнять. Дать понять, что она не одна.

Это снова повторяется, как и тогда, у машины, после того как я смог отбить ее у тех козлов. Тогда меня ломало от непонятных, еще едва проглядывающихся желаний ее успокоить. Они были так близко, но я уверенно отмахнул их в сторону, сейчас же у меня не выходит сделать это вновь.

Не получается.

В комнате нет часов, но я слышу отсчет секундной стрелки. Они тикает в такт ударам моего сердца, словно начиная какой-то отсчет.

— У нее маразм, — хмурюсь. — Прости, но я не особо умею поддерживать, — проговариваю свою правду.

Я действительно не умею. Единственное, на что хватает сообразительности, это взять Нику за руку. Перебираю ее тонкие пальцы своими и часто дышу, устроившись напротив.

Ника до сих пор не шевелится, и тогда я прикасаюсь к ее губам своими. Секунда. Две.

Ничего не происходит, а потом она мягко отстраняется. Качает головой, по-прежнему не издав и звука.

Мои руки тут же опускаются ей на талию в какой-то уродливой и жалкой попытке удержать. Я абсолютно не отдаю себе отчета в происходящем. Просто делаю так, как чувствую. Вот и все.

— Не нужно. — Ника перехватывает мои ладони и сводит их вместе. Позволяю ей это сделать. — Я в порядке. И ты, ты не должен…

Короткая фраза застревает в сознании назойливым эхом. Чувство гадливости вырастает тысячекратно. Словно она сейчас побрезговала моей поддержкой и всем происходящим.

— Не должен что? — с губ срывается злобный смешок.

Я злюсь на нее за то, что она оттолкнула мою руку помощи. Так сильно злюсь, что перестаю себя контролировать. Резко поднимаюсь на ноги, лишая ее опоры. Она ойкает и заваливается на кровать. Мне плевать, как это выглядит со стороны.

— Дура, — выплевываю, надевая кроссовки.

Меня заносит в собственных мыслях, где я на полном серьезе хочу оставить ее здесь и просто свалить. Один. В свою привычную жизнь, где нет забот и идиоток, что не могут выживать самостоятельно.

С ее уровнем удачи уже завтра она попадет в новости на центральном телеканале с историей о том, как ее чуть не убили.