Книга Не отдавай меня ему, страница 41 – Ульяна Романова

Щемящее чувство в груди сменилось бессильной злобой и непониманием, зачем нужно все взваливать на себя. Решила стать великомученицей при жизни? Почему нельзя думать о себе, хотя бы в такой ситуации?

— Жалуйся, — решил я, откидываясь на спинку кресла. — Что? Эффект случайного попутчика, знаешь о таком? Когда люди в купе поезда рассказывают незнакомцу то, что никогда бы не сказали родным. Тебе станет легче, а я завтра же все забуду.

— Зачем тебе это?

— Незачем. Но у меня есть свободный вечер, а у тебя есть чем поделиться. Почему бы и да? — я постарался улыбнуться.

Маша собиралась с силами, а потом заговорила. Ровно и спокойно, так, словно пересказывала фильм или книгу. Выпрямила спину, вытянувшись как струна, смотрела в лобовое стекло и говорила.

А я с каждым словом охреневал все больше. Когда она рассказывала о своей старшей сестре, как защищала младшую, как добилась опеки, как радовалась, когда Таня вышла замуж и забеременела. О своем переезде и как забыла о своих мечтах в день, когда ушли родители, положив свою жизнь ради благополучия сучки Миланы.

Маша не смотрела на меня, не интересовалась моей реакцией, просто говорила. И я понял, что ей просто нужно было выплеснуть то, что творилось в ее душе. Мне, попутчику в купе, любому случайному прохожему.

Ей нужно было выговориться.

Она не плакала, не заламывала руки и не надувала губы, как девчонки, которые пытались давить на жалость. Лишь иногда смахивала слезу с щеки, продолжая говорить.

Я мял сигарету в зубах, не решаясь закурить, хотя горло сводило от желания затянуться. Смотрел на нее и не понимал, что чувствовал.

Жалости не было. Восхищение ее стойкостью перемешанное со злостью. Она не говорила о своих чувствах. Только сухие факты и переживания Миланы, страдания Вадима, которого я возненавидел в тот момент. Нельзя позволять женщине себя сломать! Это всегда заканчивается плохо. В любви на грани одержимости нет плюсов, если одержим только один.

Маша замолчала и выдохнула. Опустила голову и спрятала лицо в ладони.

— Ты сама виновата.

Жестко? Я знаю!

— Что? — она подняла голову и повернулась ко мне.

— Ты сама, по своей воле взяла на себя роль великомученицы. Ты, Маша, жертва. Типичная. Такими пользуются, их презирают, им садятся на шею, но точно не уважают. Помнишь, как в школе? Жертвой всегда был слабый и бесхарактерный. Во взрослой жизни ничего не меняется. Если не ты, значит, тебя.

— Я должна была ее бросить? — развела она руками.

— Нет. Просто не превращаться в коврик у ног, выполняющий все ее прихоти.

— Она потеряла родителей!

— А ты — нет? Или это были не твои родители?

— Слишком рано! Она была маленькая.

— А ты сыграла в хорошую маму, да, Маш? И как? Получилось?

— Ты… Да пошел ты!

— Чего ты ожидала? — приподнял я бровь. — Что я тебя пожалею? А ты сама себя жалеешь? Хоть немного? Сама думаешь о себе? Или готова сдохнуть, чтоб Вадим не напрягся чуть больше на работе, а Милана продолжала о тебя ноги вытирать? Так какого отношения ты к себе ждешь, если сама позволяешь так к себе относиться?

Я знал, что ей больно. Чувствовал себя последним мудаком, но жалость еще никого не спасала.

— Я просто хотела, чтобы у нас все было хорошо! — сорвалась Маша, наконец вытаскивая наружу свою боль. — Я хотела выбраться отсюда. Я устала бояться, устала считать копейки до зарплаты, устала, устала, устала!!