Книга Фантом, страница 79 – Виктория Побединская

От холода или нервов руки начинают мелко дрожать. — Прости, — зачем-то говорю я, не в силах посмотреть ему в глаза.

Ник отмахивается.

— Тебе не за что извиняться. Не мне рассказывать, что дети не в ответе за то, что творят их отцы, — говорит он, а потом добавляет: — Отойди. — Забирает из моих рук рамку и надавливает двумя руками по краям. Стекло хрустит, покрываясь паутиной трещин, и на пол сыпятся осколки. Я бросаю короткий взгляд на лицо напротив. Губы Ника кривятся в усмешке. Несколько секунд он смотрит на медаль, а потом прячет в карман.

— Ты знаешь, что с ним произошло? — осторожно спрашиваю я, тут же краснея от собственной нетактичности.

— Не выдержало сердце.

Ник снова замолкает. И когда я решаю, что на продолжение разговора не стоит надеяться, вдруг тихо добавляет: — Джесс ездил домой, а я даже на похоронах не был. Не появлялся десять лет, — говорит Ник, и я сжимаю в карманах руки в кулаки.

С каждым разговором появляется все больше ниточек, которыми наше общее прошлое переплетается с настоящим. А ведь он понятия не имеет, что примирился с собственным отцом. Но сможет ли себя простить, если узнает, что новость о смерти сына стала причиной его гибели?

Я знаю, что не смогу вытащить его из бездны самобичевания, в которую он сам себя загонит. Вот почему не говорю всей правды. Ник до сих пор проживает последствия давно нанесенных увечий, и я не хочу причинять новые. Не могу.

— Мы никогда не ладили. Я всегда считал, что он меня ненавидит.

— Ник… — Я бы хотела взять его за руку, чтобы показать, что рядом и готова поддержать, но не осмеливаюсь. В этой реальности Виола и Ник не вместе.

— Хорошо, пусть не ненавидит. — Он пытается перефразировать слова, но ведь смысл остается тем же. — Я даже по нему не скорбел толком. Интересно, видел ли это отец? Наверняка впервые в жизни мной гордился.

Его тон голоса ровный и спокойный. Он говорит это так, будто слова ничего не значат, но от них пробирает холодом.

— Я никогда не плакал на похоронах.

Ник опускает взгляд на разбитую рамку в руке, а потом, покачав головой, возвращает взгляд.

— Черт, это ложь. — В каждой линии его напряженной позы читается борьба с собой. — Джесс никогда не плакал. Даже в день маминых похорон… Я помню отца и брата, но не помню в их глазах слез. Это называлось чертово мужество, — горько ухмыльнувшись, он отбрасывает рамку в сторону. Она раскалывается надвое. Я вздрагиваю. — Наверное, оно передается генетически. Вот только мне не передалось. Еще один человек, перед которым я даже оправдаться не смогу.

— Думаешь, надо?

— Было лишь двое, чью смерть я оплакивал. И отец не входит в их число.

Не нужно спрашивать, кто эти люди. Мама и Тай. Все, что мне важно знать: — Ты читал его дневник? Тайлера?

Ник разворачивается и кивает, чтобы я следовала за ним. Мы поднимаемся по лестнице. Слышен только стук шагов. Никогда еще так отчаянно я не мечтала, чтобы он ответил «нет», но когда уже не надеюсь на ответ, слышу тихое: — Лучше бы не читал.

Ник подходит к окну, отодвигает шторы. Пару секунд вглядывается в темноту и, убедившись, что на улице все спокойно, садится на кровать.

— Хочешь правду? — я заговариваю первой. Не знаю, зачем рассказываю ему об этом. Может, тоже хочу открыться в ответ на несвойственную нам обоим искренность. — Иногда мне кажется, что мой отец не такой плохой человек.