Книга Фантом, страница 25 – Виктория Побединская

Первым накатывает осознание, что я попалась. Подвела парней, ведь они ни за что меня не оставят.

Следом приходит страх. За себя, за них, леденящий ужас.

А потом время на секунду замирает, и я будто слетаю с обрыва на огромной скорости. Потому что чувствую егоприсутствие раньше, чем поднимаю голову. Уже заранее зная, куда смотреть.

Через толстое стекло в соседней комнате точно в такой же позе сидит Ник.

От одного взгляда на палитру красно-фиолетовых гематом на его лице сжимается желудок. Я не могу отлепить взгляд от его заострившихся плеч и коленей, впалых щек и падающей на лицо челки, еще сильнее подчеркивающей худобу. Он поднимает голову, глядя прямо на меня, но не замечает. Даже яростный блеск в его глазах, который невозможно вытравить ни одним известным мне способом, не производит обычного колкого эффекта. Ник устал. И это видно.

Я до боли закусываю щеку, чтобы не дать шанса слезам. За спиной кто-то громко восклицает: — Ну наконец-то бродячая дочь вернулась домой!

Я резко поворачиваю голову, тут же морщась от боли в шее и головокружения.

Волосы цвета беззвездной ночи. Синие глаза с низкими бровями, слегка нахмуренными, будто заранее не одобряют всего, что я могла бы сказать или сделать. И этот командный тон.

Колкий взгляд отца тут же проникает в подсознание, принимаясь ворошить архивы памяти, вытряхивая воспоминания наружу: его рука, крепко сжимает мой локоть; пощечина; сворачивающийся ужом страх от одного лишь увиденного на экране телефона слова "отец".

Его присутствие, как и прежде, заставляет цепенеть, но я прикладываю все силы, чтобы сохранить спокойствие. Я больше не та, что была раньше, поэтому отвечаю:

— А тебе не все равно?

— Меня во многом можно обвинить, но только не в равнодушии, — отвечает полковник. — Особенно по отношению к тебе. Как видишь, даже твой друг здесь. Я старался. Надеюсь, ты рада его видеть?

Я игнорирую вопрос, заранее зная, что он риторический. Почувствовав тошноту, хочу вскочить со своего места, сорваться и бежать, но не могу даже рукой пошевелить, потому как она накрепко привязана к стулу. Охранник у меня за спиной предупредительно откашливается.

Отец встает передо мной и заглядывает в глаза.

— Скажи мне, Виола Максфилд, разве оно того стоило? — Он разговаривает со мной, как с маленьким ребенком. Мягко, но в то же время отчитывая. Хочется спрятаться, потому что неизвестно откуда взявшаяся вина вдруг отзывается глухим стыдом. Я снова подвела его, а это самое страшное — не оправдать отцовского доверия.— Ты в очередной раз совершила ошибку, — укоряет отец, и в груди вдруг что-то оживает, что-то спрятанное под самыми тяжёлыми могильными плитами, внезапно воскресшее после этих слов. Память услужливо возвращает прошлое. Возвращает холодный взгляд и острые, жгущие изнутри упреки: «только я знаю, что для тебя лучше», «прекрати заниматься ерундой», «не трать моё время, Виола, оно стоит дороже, чем ты можешь себе позволить», и я думаю, какой же была наивной. Теперь я точно знаю, что такое настоящий страх.

Страшно — понимать, что иллюзии, которые ты так долго строил, окружая ими себя, словно воздушным замком, в миг рушатся, опадая под ноги разбитым доверием. Что твоя жизнь — не более, чем возврат долга.

Страшно — знать, что твой собственный отец использовал тебя, обманул и предал. И готов сделать это снова.