Книга Первая любовь королевы, страница 48 – Роксана Гедеон

— Женщина, — снова повторил Генрих, будто не понимая. — О ком же вы говорите?

— Я говорю о Маргарите, государь, о королеве Маргарите! Да только никакая она не королева, а сущая потаскуха и дьяволица!

Он добыл из складок плаща вышитый платок и бросил королю в руки:

— Глядите! Любуйтесь! Есть еще письма и прочие доказательства! Это ваш позор, государь! Тьфу! Да такую шлюху — пинком и в море, если только вы настоящий король и мужчина!

Конь снова всхрапнул, вырвался из графских рук, отошел на несколько шагов, обеспокоенно пофыркивая. Вся свита застыла в гробовом молчании. Слышно стало, как шумит вода в ручье — раньше этот звук полностью перекрывался шумом движения и скрипом повозок. Случившееся было так невероятно, что приходилось задуматься, не сон ли это. Так говорить о королеве? О Сомерсете? Да в своем ли уме этот человек? И говорят ли так о королеве вообще, какая бы она ни была? Все стояли не двигаясь, не решаясь пристально взглянуть на короля.

Генрих тоже будто застыл в седле, и только длинноватый его подбородок мелко подрагивал. Лицо было бело, как у мертвого. От всего увиденного и услышанного больное сознание Генриха, казалось, помутилось совершенно; глаза ему заволокло туманом, и он ничего не мог произнести, только шептал едва слышно что-то невразумительное.

Замер и лорд Говард, дивясь такой странной реакции на свои слова. Молится король, что ли? В этот миг у одного из сержантов, находившихся подле Генриха, звякнуло забрало на шлеме, который он держал в руках. Звон металла очень ясно раздался в тишине.

Этот звук будто разбудил короля. Его глаза приоткрылись, полные дикой ярости, полные самого настоящего безумия — никто и никогда не видел его таким. Прежде чем кто-либо успел Генриха удержать, монарх выхватил меч из ножен — тот самый меч, к которому никогда и не прикасался — и одним ударом убил несчастного сержанта, по воле рока оказавшегося поблизости.

Началась паника. Пришпорив свою лошадь, король в слепом помрачении рассудка понесся Бог знает куда, сломя голову, готовый все сметать на пути, размахивая мечом. Люди, опешившие от этого, шарахались в стороны. Ржали лошади. Скрипели повозки. Никто не понимал, что происходит и что надо делать, пока не прозвучал голос епископа Илийского.

Прелат, похоже, первый пришел в себя. Высунувшись из носилок, он прокричал:

— Хватайте этих людей, они преступники! Хватайте главного злодея, Томаса Говарда, ибо это он покусился на спокойствие его величество и недостойными словами унизил королевское достоинство!

Эти слова среди всеобщей суматохи, когда каждый шарахался из стороны в сторону, боясь попасть под удар меча обезумевшего Генриха VI, стали настоящим спасением. Солдаты, привыкшие повиноваться хоть кому-нибудь и совершенно не умеющие самостоятельно принимать решения, мгновенно признали в церковнике нового командира и ринулись на незнакомцев, все еще стоявших полукругом на опушке. Через минуту, после короткой схватки, они обезоружили и лорда Говарда, и его людей.

Рыча, как зверь, и извергая проклятия, он рвался из рук королевской стражи, понося на чем свет стоит монсеньора Буршье, епископа Илийского.

— А! — кричал он. — Вы тоже здесь! Как же иначе! Теперь вы друг королевы, а совсем недавно были верны его светлости Ричарду! Вы жалкий гаденыш, а не лорд! Пытаетесь усидеть на двух стульях, а окажетесь на полу, в яме с дерьмом, это я вам обещаю!