Книга Вкус невинности, страница 107 – Роксана Гедеон

Адель пила кофе, когда к ней принесли дочь. Дезире было уже почти три месяца. Она не спала и что-то тихо улюлюкала, сжимая в руке яркую погремушку. Адель, как всегда, поцеловала дочку и заглянула ей в глаза - там ничего не поменялось. Глаза оставались синими, как и при рождении. Адель закусила губу. Потом посмотрела на горничную:

— Я знаю, чьи это глаза, Жюдит. Это глаза Монтреев. Мне кажется, Дезире никогда не станет зеленоглазой.

— Стоит ли печалиться по этому поводу?

— Может и не стоит. Я люблю ее все равно, какой бы она ни была.

Так как Адель сегодня никого не ждала, колыбельку девочки оставили здесь же, в ее покоях. Набросив пеньюар, Адель села к бюро, решив заняться почтой, о которой говорила Жюдит. Мысленно она отметила, что еще никогда эта самая почта не была так богата: можно было насчитать до двух десятков писем. Значит, вчера, в Опере, действительно был успех. Ее заметили. Она, может быть, на пути к тому, чтобы стать знаменитой.

Однако первые записки Адель скомкала, едва прочитав. Их писали совсем молодые люди, даже имени которых она не слышала. Каждый похвалялся, что имеет миллион (или около того) франков чистоганом и готов на все за одну ее улыбку. Каждый прикрывал любезными туманными словами весьма ясную цель. К счастью, было много писем иного рода, в частности, приглашений - на вечеринки, балы, приемы, рауты. Графиня де Легон писала, что хочет «предложить знакомство и будет рада видеть мадемуазель Эрио у себя». Адель хорошо запомнила эту обольстительную синеглазую брюнетку, ее до сих пор пробирала дрожь от пронзительных взглядов, которыми они обменялись, и она решила, что воспользуется приглашением. Хотя еще неизвестно, кого бельгийка приглашает: саму Адель или надеется увидеть в ее обществе Фердинанда Орлеанского.

Жак Патюрль, известный фабрикант и депутат, в официальном письме пригласил мадемуазель Эрио на бракосочетание его дочери с Казимиром Перье-младшим, сыном умершего от холеры премьер-министра, молодым человеком, которому прочили блестящую карьеру. Это было приятное приглашение. Но Адель тут же забыла о нем, едва увидела записку от старого князя Тюфякина, который не спускал с нее глаз в Опере.

Письмо пахло вербеной, будто было написано женщиной, и тон его был свободен, если не игрив. «Увидев вас вчера, - писал князь Тюфякин, - я всю ночь не спал и теперь болен. Мы с вами не перемолвились ни словом, но, вероятно, вы обо мне слышали. Быть может, злые языки уже наговорили вам о моей дружбе с мадемуазель Марс^[25] - с сегодняшнего дня все это стало уже неправдой. Я разошелся с престарелой кокеткой и теперь мысленно уже у ваших ног, моя юная прелестница.

Я знаю вас очень хорошо, Адель. Ваш отец, князь Демидов, был моим другом, а вас саму я видел во Флоренции, когда вы были ребенком. Как видите, нам есть о чем поговорить. Приезжайте, и все, что я имею, я сложу к вашим очаровательным ножкам».

К письму прилагался чек на предъявителя на пять тысяч франков. Адель повертела его в руках и усмехнулась. Что это было? Предупредительность или желание доказать свою состоятельность? Письмо русского князя она восприняла серьезно и не скомкала его, как предыдущие, а отложила в сторону. Для особых сомнений не было оснований: сам Фердинанд сказал, что этот русский богат, да разве не все русские князья богаты? Но Адель смущал возраст Тюфякина. Она еще никогда не имела дела со стариками. Словом, над этим надо было поразмыслить. Выбрасывая Тюфякина из головы, Адель вернулась к дочери, подняла ее на руки, уложила в атласное одеяло на постели и сама легла рядом.