Книга К чужому берегу. Предчувствие, страница 92 – Роксана Гедеон

— Оставь меня в покое со своим Сан-Миниато! Я не оттуда, а из деревни под Пьомбино. И похвастать близостью с Бонапартом может любой из трехсот тысяч тосканцев!

Я, кстати, ни слова не говорила невестке о сплетнях, услышанных на балу, опасаясь вызвать еще более бурное обсуждение. Желание остаться жить на площади Вогезов затмевало у Стефании все доводы благоразумия. А я… Ну, что мне было делать? Как поступить?

Исходя из аристократической чести, идти, конечно, не следовало. Но имущество Жана… Леса в Нормандии… Может, даже какой-то замок… И, конечно, два наших дома в Париже… Разве это не стоило того, чтобы проявить гибкость?

Мне хотелось посоветоваться с Талейраном, но я не стала этого делать, понимая, что он скажет мне то же самое, что сейчас говорят расчет и рассудок. Под утро, измученная бессонницей, я сдалась перед их доводами. Честь отступила перед соображениями выгоды.

«Возвращение имущества сыну стоит некоторых усилий, — сказала я себе. — Безусловно, Бонапарт — не самая приятная личность, будь моя воля, я не общалась бы с ним никогда. Не удивительно, что Александру не удается с ним договориться… Но что, собственно, от меня требуется? Сделать несколько визитов и побывать на приемах — это же безделица. Пусть во время этих встреч я чувствую петлю, сжимающую горло, — но ведь это только ощущение. Я остаюсь цела, и от меня не убудет, если я еще немного побуду в нынешнем парижском свете. Если мое присутствие тешит самолюбие первого консула, — что ж, можно доставить ему такое удовольствие, даже если для меня самой это выглядит некрасиво и глупо. Игра стоит свеч!»

Эту фразу я повторяла себе миллион раз, как заклятие, стараясь заглушить ею гордыню и голос совести. Я столько настрадалась в прошлом и столько потеряла. Я была невероятно спесива и глупа в молодости. Могу ли я повторять этот опыт теперь, когда у меня столько детей и муж практически в плену? Когда на кону — моя с ними благополучная жизнь во Франции? Игра стоит свеч, черт возьми, и на этом точка!

Летиция Бонапарт выслушала мое объяснение спокойно, не показывая, верит мне или нет. Поднявшись, она подошла ко мне и приветствовала меня, по-дружески сжав мои руки своими.

— Родить ребенка — нелегкое дело. Мне это понятно, ведь я родила тринадцать детей. Однако ж надобно чем-то угостить вас, я не привыкла принимать соотечественников без угощения.

Недоумевая по поводу такого приема, я позволила провести себя к столу. Все это мне не особо нравилось, включая замечание о соотечественниках, но я смолчала. Служанка поставила передо мной поднос: кофе с молоком, большая гроздь винограда, какой-то пирог с карамельной коркой, невзрачный на вид. Неужели я буду есть, а хозяйка будет наблюдать за мной, как какая-нибудь мать? Это пахло чем-то деревенским… или родственным, что ли.

— Пожалуйста, подкрепитесь, — сказала мне Летиция уже по-итальянски, садясь напротив и не спуская с меня пристального, но мягкого взгляда. — Вы так худы, что у нас на Корсике сказали бы: улетит, едва подует либеччо^[45].

Я вежливо улыбнулась уголками губ.

— Однако вы давно во Франции, синьора Летиция, как я понимаю.

— Нет, недавно. Мы перебрались в Париж зимой, оставив дом в Аяччо на старую кормилицу. Она присмотрит за ним. Но Францию я впервые узнала еще в 1793 году, когда Паоли^[46] ополчился на моего Наполеоне. Нас тогда изгнали с острова.