Книга К чужому берегу. Предчувствие, страница 90 – Роксана Гедеон

Я решила схитрить, продемонстрировав женскую слабость.

— Я в отчаянии, генерал, что не могу сразу сказать вам «да». Как вы знаете, я женщина не свободная. Я замужем. И мой муж…

Это была ошибка. И еще какая! Мои слова вызвали взрыв, как я и предполагала.

— А, этот ваш муж!..

Носком сапога первый консул подбросил гравий в воздух. Рот у него дернулся, лицо перекосилось.

— Этот муж! Убийца из кровавой шайки! Он хотел бы подобраться к моему горлу. Но я не из тех, кто даст себя зарезать, как барана!..

Расширившимися от ужаса глазами я смотрела, как он ходит взад-вперед по дорожке, сжимая кулаки и в ярости изрыгая корсиканские ругательства. Мало того, что я никогда прежде не видела человека, который впадал бы в такое неистовство только от того, что кто-то не подчинился его воле, — я еще и пришла в трепет от смысла его слов. Что там у них за разговор был с Александром? Почему генерал называет его убийцей? Не собирается ли он расправиться с моим мужем? Я ощутила такой смертельный страх за герцога, что мертвенная бледность разлилась по моему лицу, все слова пропали.

Бонапарт заметил это и истолковал по-своему. Гнев его утих так же мгновенно, как и вспыхнул; он остановился и довольно едко спросил:

— Вы хотите вернуть сыну имущество. Я навел справки: его леса в Нормандии еще не проданы.

Я хотела что-то ответить, но не смогла произнести ни слова, только кивнула.

— Как вы думаете, возвращение лесов зависит от вашего мужа или от меня?

Я по-прежнему молчала. Вспомнились слова всезнающей Эме де Куаньи: «Возвращение собственности возможно в виде милости, а не как признаваемое право». Милость первого консула — какова же ее цена?

— А ваш дом на площади Вогезов? Он довольно хорош. Но правильно ли оформлены на него документы? Да? Или там есть чем заняться правосудию?

Он, оказывается, знал обо мне чуть ли не все и задавал мне вопросы, на которые, собственно, не нужны были ответы. Это был шантаж чистой воды. Я закусила губу. Подобные разговоры я в жизни еще ни с кем не вела… разве что с бароном де Батцем, в страшные годы террора, когда он тоже шантажировал меня. Подумать только, чего только ни употребил Бонапарт по отношению ко мне за последние полчаса: он и льстил, и входил в доверие, и угрожал, и запугивал. Что за чертовское поведение… именно чертовское?

— Что же я должна сделать? — выговорила я с усилием.

— Прежде всего, мадам де Ла Тремуйль, вы должны со вниманием относиться ко всем моим просьбам, — сказал генерал с нажимом. — Кстати, это касается и приглашения моей матушки. Я люблю, когда к ней проявляют уважение.

Оказывается, он и это знал. О письме Жозефа Бонапарта ему было известно и каким-то образом он догадывался, что я собираюсь проигнорировать завтрашнее приглашение. У меня действительно не было ни малейшего намерения посещать Летицию Бонапарт на улице дю Роше, я считала это неважным.

— Хорошо, я поеду к вашей матери, — сказала я довольно прохладным тоном. — Что еще я должна исполнить, генерал?

— Об этом вы узнаете позже.

Уже удаляясь, Бонапарт обернулся и снова смерил меня взглядом.

— Между прочим, тогда, на балу, вы были одеты лучше. Эти дрянные белые кружева вам не идут.

Я ничего не ответила на эту дерзость, слишком потрясенная другими вещами. Мне многое надо было обдумать. Скрип сапог Бонапарта давно затих в глубине аллеи, и я все еще стояла, комкая в руках шелковую сумочку, и тысячи сумбурных мыслей не давали мне сдвинуться с места.