Книга Убей любимых, страница 28 – Л. Э. Харпер

— Ты меня жалеешь? – Слова срываются с губ раньше, чем я замечаю их у себя в голове.

— Если ты спрашиваешь, сочувствую ли я тебе, то мой ответ – нет.

Эх, еще раз. Что ж, я сама спросила – и он хотя бы не ответил «да». Может, я и люблю купаться в жалости к себе, но чужую жалость терпеть не могу.

— Однако я понимаю твои чувства, – добавляет он, вглядываясь в меня, будто в одну из своих научных книг. – Я знаю, когда вижу перед собой воина. Ты сражаешься уже давно.

Сердце у меня сбоит, застигнутое врасплох этой неожиданной оливковой ветвью.

— И все же я заметил одно разительное отличие между тобой и Кайлой. Если бы все сложилось наоборот – если бы она переместилась в чужой мир и осталась одна, – она отчаянно стремилась бы домой.

— Домой, – тихо повторяю я, крутя в сознании этот образ. Вален не понимает, почему я так жажду остаться здесь. Думаю, мало кто способен понять. – Дело в том, что Земля не казалась мне домом. А этот мир кажется. Я знаю, что без конца болтаю о магии и драконах, и они правда чудесны, но настоящее чудо – в моих ощущениях. Я чувствовала себя живой, только когда писала о Солере. Я чувствовала себя настоящей, только когда была рядом с вами.

Вален так близко. Когда он оказался настолько близко? Нас разделяют лишь несколько дюймов. Я могу пересчитать его темные ресницы. В его глазах горит таинственная сила сокрытой в глубине молнии. Моргнув, я прихожу в себя. Он не приближался – это я, сама того не замечая, наклонилась вперед.

— Со всеми главными героями, – уточняю я, отстраняясь от него.

«Но особенно с тобой».

Как это может быть сном, если я никогда, даже в самых безумных снах, не чувствовала подобного? Эта тихая, исполненная любви тоска – самая настоящая, чистая эмоция, что я переживала. Может, Земля была Матрицей, бледным и тусклым подобием жизни. А может, все это – Матрица, и я застряла в какой-нибудь галлюцинации, начавшейся… из-за чего? Из-за просроченного молока? Лекарств с истекшим сроком годности? Моего собственного помешательства?

— Знаешь, – говорит Вален, – Кайлу окружают любящие люди, но она порой об этом забывает. Возможно, с тобой та же беда. Возможно, ты не так одинока на Земле, как сама хочешь верить.

— Это не вопрос веры. Я просто такая. Я делаю себя одинокой, я возвожу стены. И, в отличие от Кайлы, мной никто не дорожит настолько, чтобы их сокрушать.

Правда ли это? Кажется правдой, и потому я могу говорить с такой уверенностью, однако воспоминания, когда-то ясные и полные, теперь смазаны, будто неудавшийся детский рисунок.

Я встаю, стараясь растянуть губы в улыбке. Они сотрудничать не желают.

— Можешь занять кровать, – говорю я Валену, слишком уставшая и подавленная, чтобы предаваться фантазиям, оснований для которых в реальности нет. Если такие фантазии зайдут слишком далеко, возвращаться в эту реальность будет намного больнее. – Я напишу отчет на балконе. Мне нужно на свежий воздух.

Вален начинает что-то говорить, но я разворачиваюсь на каблуке и быстро шагаю к балконным дверям. Распахиваю их – и захлопываю за собой. Цендрион вскидывает голову на звук.

— Прости. Хотела остаться одна. Ты не против, если я тут посижу?

Когда он замечает мой измученный вид, гнев в его сиреневом взоре гаснет.

— Я обязан нести стражу, – говорит он, – так что одной тебе не побыть.