Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 40 – Тая Подлунная

— Система не помнит лиц, — добавил он. — Иначе она начинает жалеть. Жалость портит решения.

Я подумала о Маркеране у окна. О его «процедура была соблюдена». О выброшенном имени. У этих двоих была одна болезнь, только один ещё сопротивлялся, а второй уже называл её порядком.

— Вы предупреждаете меня? — спросила я.

— Да.

Прямой ответ сбил хуже угрозы.

— Почему?

Дриан поправил перчатку. Не нервно. Просто край кожи лёг не идеально.

Я смотрела на этот жест и думала, что у некоторых людей совесть, наверное, тоже лежит как перчатка. Если складка мешает, её поправляют. Если палец давит, перешивают. Если кожа потемнела от чужих дел, покупают новую пару и называют это порядком. Несправедливая мысль. Очень приятная.

— Потому что вы грамотны. Грамотного противника предпочтительно предупреждать один раз. Дальше он сам выбирает, насколько дорого обойдётся его упрямство.

— Щедро.

— Рационально.

Он сделал шаг в сторону, чтобы пройти дальше по коридору.

Печать дёрнулась.

— Далеко, — прошипела я едва слышно.

— Знаю, — буркнула она.

Дриан, кажется, услышал. Или просто был из тех людей, которые слышат неприятное заранее. Он остановился на мгновение.

— До завтра, леди Лидская.

— До объяснений, лорд Мэррус.

Он ушёл медленно и не оглядываясь. Чёрные перчатки, ровная спина, серебряная цепочка часов. Человек, который только что предупредил меня о собственном следующем ходе так же спокойно, как секретарь сообщает время приёма.

Печать щёлкнула зубцами ему вслед. Раз. Второй. На третий я накрыла её ладонью.

— Не достанете.

— Я запомню.

— Расстояние?

— Голень.

— Профессионально.

— Всегда.

Я всё ещё стояла у окна.

Внутри не было красивого страха. Никакой дрожи с романтическим подсветом. Было другое: сухое, точное ощущение, что мне назвали срок исполнения.

Сорок часов. Много, если ждать чай. Мало, если против тебя нотариус, который даже чужой недосып сумеет подшить к делу.

Факты хороши в документах. В жизни они иногда ведут себя как приговоры, которым забыли поставить печать.

Я вернулась к кабинету Маркерана уже без попыток дышать красиво.

Коридоры после слушаний казались длиннее. Люди попадались редко и тут же отворачивались: кто из почтения, кто из страха, кто из желания сделать вид, что не видел главную участницу нового скандала. Очень мило. Если бы социальная неловкость была доказательством, мы бы уже выиграли три дела.

У двери кабинета Маркерана никого не было. Только записка. Белый маленький лист приколот к дереву узкой серебряной булавкой. Почерк чужой, неровный, словно писали стоя и очень торопились.

Я сняла записку. Печать замерла на манжете. В записке было: «Леди Лидская, мне нужно увидеть вас. Не при тёте. Аврелия.»

На обороте было одно слово: «Кухня».

На кухне аббатства пахло тестом, тёплым молоком и чужими тайнами.

Тайны, конечно, пахнут не так. Это я профессионально преувеличиваю. На самом деле тайны пахнут человеком, который пришёл говорить и уже жалеет.

Кухня была хорошим местом для тайного разговора ровно потому, что тайным оно не выглядело. Сюда ходили служки аббатства, слуги Эйт, повариха, мальчишка с дровами и любой человек, которому срочно понадобился хлеб.

Закрытая гостиная принадлежала тёте. Кабинет — Маркерану. Кухня, похоже, принадлежала тем, кто хотел выйти через другую дверь.