Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 13 – Тая Подлунная

— Архив.

Вот так в мою новую жизнь вошёл родовой архив Эйтов. Не с фанфарами — c запахом пыли.

Сухой, старый, бумажный запах ударил первым. Потом — воск свечей, холод камня и что-то металлическое, едва заметное, как привкус монеты на языке. Узкий коридор за кабинетом уходил вниз на один пролёт, потом раскрывался в длинную комнату с полками до потолка. На полках стояли тубусы, книги, связки пергамента и плоские деревянные футляры с серебряными табличками.

Свечи горели в нишах без огня. То есть свет был, пламени не было. Очень удобно. Очень подозрительно. В этом доме даже освещение выглядело так, будто могло дать показания.

— Брачные договоры — третий ряд, — пояснил Маркеран. — Передачи магии — пятый. Наследственные связки — за решёткой.

— Решётку тоже будем смотреть.

— Если скрижаль допустит.

— Я уже поняла. У вас здесь демократия каменных плит.

Он не улыбнулся, но лампу поднял чуть выше, чтобы я видела таблички.

И тут чужая рука дрогнула. Не сильно, без театральщины. Просто мои пальцы, которые я честно считала своими на ближайшие семьдесят два часа, сами потянулись к третьей полке, второму футляру слева. Коснулись корешка ровно под серебряной меткой. Не там, где удобно. Там, где нужно.

Я замерла, Маркеран тоже, даже Печать на манжете притихла.

— Вы уже были здесь? — спросил он.

— Я — нет.

Глупая фраза, но очень точная. Маркеран услышал точность. У этого человека, похоже, вместо слуха была канцелярская экспертиза.

— Леди Лидская?

— Тело помнит, — выдохнула я.

И вот это напугало сильнее, чем пункт про нивелирование. Пункт был врагом с адресом. Его можно было читать, оспаривать, разбирать на слова. А чужая память сидела прямо в пальцах. Подсказывала до того, как я успевала спросить. Делала меня не единственным пользователем собственного тела.

К пункту седьмому всех вас, включая нервную систему.

В прежней жизни я не любила, когда клиент говорил: «Я не подписывал, это рука сама». Обычно рука оказывалась вполне клиентская, просто совесть опаздывала к сделке.

Теперь моя собственная рука первой явилась на заседание и дала показания против меня. Очень смешно. Правда, смеяться не хотелось.

Я отдёрнула руку. Печать тут же прижалась к запястью.

— Не кусаю, — сообщила она шёпотом. — Это своё.

— Спасибо за уточнение. Очень поддерживает.

Маркеран молча достал футляр сам и положил на узкий архивный стол. Внутри лежали две вещи: плоская копия скрижали на тонком сером листе и свиток-дубликат брачного договора. Свиток спал. Глаз на третьей складке был закрыт, но ресницы — если это можно было назвать ресницами у документа — дрожали.

— Скрижаль рода, — Маркеран коснулся серого листа. — Запись до подмены. Эта копия снимается раз в год и не редактируется.

— То есть контрольный экземпляр.

— Да.

— Почему его не смотрели перед свадьбой?

— Потому что контрольные экземпляры смотрят при споре.

— А спор возникает после смерти носителя, — закончила я.

Молчание снова стало ответом.

Прекрасно. Контрольный экземпляр лежит в шкафу, текущий текст убивает носителя, а процедура потом гордо показывает: вот же, старая версия сохранилась. Очень утешительно для покойной стороны.

Я наклонилась к серому листу. Формулировка была сухая, старая, неприятная, но не подлая: «При добровольном согласии второй стороны на передачу родовой магии посредством смерти, подтверждённом перед скрижалью и двумя свидетелями…»