Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 105 – Тая Подлунная

Дриан не отступил. Серая нить в его пальцах скользнула вперёд и легла на верхний край свитка. Запахло горячей бумагой. Угол пергамента потемнел — медленно, без пламени, по-канцелярски, как темнеет документ, который решили не приобщать к делу.

— Формулу мало произнести, госпожа толковательница, — сказал он почти мягко. — Под ней должна стоять воля. Вы здесь чужая.

Ненавижу, когда противник прав по форме. Печать прижалась к ладони — маленькая, тяжёлая, горячая.

— Не чужая, — сказала Печать. — Хозяйка. Читай.

И я перестала зачитывать. Я не объявляла пункт суду и не ссылалась на статус. Я прочла не пункт Дриана. Я прочла то, что было до него: носитель живой, согласия не было, это не воля рода — чужая правка в чужой руке.

— Это не ваш пункт. И никогда не был. Скрижаль писала иначе. Я возвращаю её слово.

Печать прыгнула на строку всем своим маленьким весом — и я почувствовала, как она тратит себя. Не воск. Что-то под воском. Алый край потускнел, золото ободка ушло в серое, голос сел.

— Заверяю. Тем, что есть.

Свиток вспыхнул изнутри светом, не огнём.

Тихим, белым, почти канцелярским: таким светом могли бы гореть хорошие лампы в архиве, если бы архивы заботились о людях, а не только о бумагах.

Буквы пункта 21.4 начали таять: сначала края, потом середины, потом целые слова, одно за другим, превращались в тонкую серебряную влагу и уходили в волокна пергамента.

На пустом месте проступила новая короткая строка без украшений, слишком деловая для чуда.

Отмена нивелирования через признание Старшего толкователя.

Я стояла со свитком в руках и понимала, что расследование только что перестало быть расследованием.

Документ перестал быть чужим делом. Он вписал меня внутрь по процедуре, а не по любви или судьбе.

В моей жизни это, к сожалению, считалось самой надёжной формой близости.

Серая нить в пальцах Дриана погасла сама. Не потому что он передумал — потому что жечь стало нечего.

Печать сползла на манжету тяжелее обычного. Зубцы убрала медленно, будто проверяла, всё ли на месте после того, что отдала.

— Заверено, — сказала она.

Конструкт за спиной Дриана опустил руку. Несчастный случай требует, чтобы свидетеля не было. Свидетель только что расписался.

У меня подогнулись колени. Я не упала только потому, что падать со спорным оригиналом в руках — дурной тон и риск повреждения доказательства.

Он долго смотрел на свиток, потом на меня. Лицо у него осталось тем же: сухим, серым, без злости, и от этого хуже.

— Вы только что подписали себя пожизненно, — сказал Дриан.

Печать вяло щёлкнула зубцами, но не перебила.

— Я двадцать минут назад надеялся, что не успеете. Поздравляю. Поговорим, госпожа адвокат?

«Поговорим» у Дриана Эйт-Мэрруса прозвучало так, будто он всего лишь предложил сверить дату в описи.

Свиток в моих руках всё ещё светился изнутри: не торжественно, не победно, а рабоче.

Будто пережив попытку сжечь себя и желал: полку, номер дела и чтобы посторонние лица не сопели в материалы.

Я бы тоже так требовала. После последних суток у меня с брачным договором обнаружилось подозрительно много общих черт.

Печать сидела на верхнем крае свитка и молчала. Только держала зубцы чуть раскрытыми, как старый юрист держит перо над строкой: вроде бы уже закончил, но если кто-нибудь сейчас скажет глупость, поправка будет внесена немедленно.