Книга Хозяйка приюта для маленьких драконов, страница 54 – Александр Витальиев

— Этот твой, — сказала я, не оборачиваясь. — Я его сниму с тебя, когда ты будешь готов. Не раньше.

За спиной было тихо. Потом я услышала, как он сглотнул, и это было странно интимно, будто я стояла у него за ширмой.

— Я готов, — ответил он тихо. — Но не здесь. Там, где есть свет и чистая ткань. Я не хочу, чтобы ты работала в темноте.

Я обернулась. Он стоял на две ступени выше, и свет падал на него сверху, обрисовывая скулы и пустую цепь на груди. Я вдруг подумала, что этот человек, которого я месяц назад ненавидела за чиновничий мундир и равнодушный взгляд, сейчас стоит в моем подвале и просит меня не работать в темноте, и от этой мысли у меня защипало в глазах, что было глупо и не вовремя.

Мы поднялись. Я отнесла коробку обратно в подвал, закрыла люк, заложила его тряпкой. Роан ждал у двери в сени, не заходя в кухню, будто понимал, что мне нужна минута одна. Я слышала, как за стеной Нора собирает детей на полдник, как звенят миски, как Олли что-то мычит, показывая на окно.

Когда я вышла, Роан уже стоял у крыльца. Он снял сюртук, остался в серой рубахе с закатанными рукавами, и я увидела, как перекатываются мышцы на его предплечьях, когда он поднял руку, чтобы показать мне на забор. За забором, в канаве у дороги, лежал букет, тот самый, с черемицей, который принес торговый агент дома Вейсс. Его выбросили, но не растоптали, и он лежал в пыли, как маленькая жертва, которую никто не принял.

— Пусть лежит, — сказал Роан, перехватив мой взгляд. — Я не хочу, чтобы ты несла его в дом.

— Я тоже не хочу, — ответила я и отвернулась.

Мы вернулись в кухню. Я поставила на стол таз с теплой водой, чистое полотно, баночку с мазью, которую варила сама из трав, что привезла Нора. Роан сел на лавку спиной ко мне, стянул рубаху через голову и положил ее рядом. Я увидела его спину, и у меня перехватило дыхание. Ожог начинался под левой лопаткой и тянулся вниз, к пояснице, узором, похожим на половину разорванного кольца. Края были старые, белые, но в центре кожа была красной и натянутой, будто ожог жил внутри него все эти годы и не хотел умирать.

— Не молчи, — сказал он, не оборачиваясь. — Если тебе больно смотреть, скажи. Я привык.

— Мне не больно смотреть, — ответила я. — Мне больно, что никто этого не сделал раньше.

Я вымыла руки, набрала в пипетку мазь, капнула на ожог. Он вздрогнул, но не двинулся, только пальцы на коленях сжались. Я работала молча, водила пальцами по рисунку, запоминая каждую линию, каждый завиток. Внутри меня поднималась злость, холодная и ясная: на тех, кто поставил ему этот браслет в детстве, на тех, кто не снял его потом, на весь род, который позволяет таким вещам случаться и делает вид, что не знает.

— Расскажи мне, — попросила я, не отрывая рук, — что ты помнишь. Из детства.

Он молчал так долго, что я подумала, он не ответит. Потом заговорил, и голос у него был другой, не чиновничий, а мальчишеский, сорванный.

— Мне было шесть. Я заблудился в лесу у нашей усадьбы, меня нашли через два дня. Нашли с браслетом на руке, который я не мог снять. Мать сказала, это отметка рода, что так положено. Я носил его до двенадцати, пока не сломал сам о камень, когда упал с лошади. Половину оставил себе, вторую потерял.

Я остановилась. У меня в коробке, в подвале, лежала половина браслета с ожогом Олли. Две половины, один рисунок. Я медленно вытерла руки о полотно, наклонилась к нему, заглянула через плечо. Он обернулся, и наши лица оказались близко, так близко, что я видела крохотный шрам у него на виске и каплю пота, скатившуюся по скуле.