Книга Хозяйка приюта для маленьких драконов, страница 52 – Александр Витальиев

Букет на полу приюта Вейн был не моим. Двадцать три стебля сухой черемицы, перевязанные бечевой, с красной сургучной каплей на шнурке, на которой оттиснут знак дома Вейсс. Лежали у порога сеней, как купюра за чужой грех. Сверху торчала записка: «За усыновление двоих детей сиротского дома Вейн от рода Вейсс, серебром и хлебом. Ждем ответа до полудня». Я взяла записку двумя пальцами, как берут ящерицу за хвост, и повернулась к кухне, где уже гремел котел.

Тиса сидела на лавке у печи, обхватив колени. Бинт на ее руке подсох и пожелтел, подпалина на рукаве рубашки была похожа на маленький кривой рот. Я молча высыпала цветы обратно к двери, вырвала из записной книжки чистую страницу, записала по центру: «Торговый агент дома Вейсс. Время визита. Отказ». Слева поставила крест, справа дату, снизу подпись. Это была моя первая запись чужого греха, и я почувствовала, как холод поднялся по позвоночнику. Если дом Вейсс считает, что детей можно купить, пусть платит за это бумагой.

За спиной скрипнула половица. Роан стоял на пороге кухни в сером дорожном сюртуке, волосы прибиты ветром, левое плечо чуть выше правого, цепь на груди пустая. Я и забыла, что он теперь не инспектор. Он увидел букет, потом мою запись, потом меня, и не спросил, что это. У него хватило ума промолчать, у меня не хватило терпения.

— Мне нужна твоя подпись как свидетеля, — сказала я и протянула ему книгу. — Что агент дома Вейсс предлагал взять двоих детей за серебро. Сегодня, в приюте. Я отказала.

Он подошел, взял книгу, прочитал медленно. Я видела, как его скулы обозначились, как он сглотнул, прежде чем ответить.

— Илана, — сказал он тихо, впервые за утро назвав меня по имени, — если я подпишу, я встану против дома Вейсс. Я потеряю остатки уважения в малом совете, и ты это знаешь.

— Я знаю, — ответила я. — Поэтому и прошу. Ты был инспектором короны, ты видел, как они работают. Если не ты, то кто подпишет, что они приходили покупать детей?

Он молча достал из кармана собственный карандаш, подписал под датой, поставил рядом короткое: «Роан Кель, свидетель». Почерк у него был чистый, школьный, без росчерков. Я почувствовала, как кольнуло где-то под ребрами: он подписал, хотя имел все основания отказаться, и сделал это молча, без торговли и условий. Я взяла книгу обратно и закрыла. Спасибо я не сказала, потому что у меня дрожали пальцы, и я не хотела, чтобы он это видел.

Из подпола поднялся Эйдан, младший, лет семи, с пригорелой коркой на щеке. Увидел цветы, остановился.

— Это что, — спросил он, — для мамы?

— Нет, — ответила я, — для бухгалтерии. Ступай к Норе, она зовет.

Он ушел, а я снова посмотрела на букет. Черемица пахла горечью и старым зерном, и я вдруг подумала, что дом Вейсс, конечно, знает, какие цветы ставить к воровскому письму. В нашем роду черемицу кладут в гроб тем, кто умер не своей смертью.

Я поставила чайник, вымыла руки, сняла с полки коробку с браслетами. Двенадцать обручей, каждый со своим ожогом, каждый с чужим именем, украденным у ребенка. Я отобрала двенадцатый, с еловой ветвью и тремя точками, и браслет с кольцом, который лежал отдельно. Положила их в кожаный мешочек, перетянула шнурком. Это была моя ноша, и я несла ее сама, как полагается хозяйке.