Книга Нечисть на полставки, страница 134 – Марина Андреева

Внизу, в мире людей, постоянно что-то происходило. Я слышал обрывки разговоров, смех, звон монет, скрип тележных колёс, запах лошадиного пота и сена. Потом — гудки машин, голоса дикторов из маленьких коробочек, которые называли радио, шум самолётов в небе. Города рождались и умирали, языки исчезали, люди воевали и мирились, а я всё сидел, не двигаясь. Пятьсот лет — это когда ты перестаёшь чего-то ждать, а просто существуешь. Как камень. Как этот мох под моими босыми ступнями.

Пахло здесь сыростью и железом. Иногда я слышал, как далеко внизу, за границей миров, кто-то плакал. Иногда — смеялся. Я не знал имён. Я знал только, что я должен находиться здесь, на границе, где Навь встречается с Явью. Ждать. Служить. Исполнять желания тех, кто осмелится призвать меня в ночь на Ивана Купала.

Купала появился из ниоткуда, как всегда — беззвучно, но с запахом мёда и гари. Я почувствовал его за секунду до того, как он возник — по тому, как воздух стал плотнее, как загудело в ушах, как заныли старые шрамы на спине, где когда-то были крылья.

— Твоя очередь, — сказал он, лениво поправляя венок из огненных цветов. — Кто-то призвал тебя. Иди.

Он щёлкнул пальцами, и передо мной возникло зеркало — старое, мутное, в потрескавшейся раме. Внутри стекла мерцала поляна, залитая лунным светом. Я шагнул в него, как в прорубь. Холод обжёг лицо, темнота сдавила грудь, рывок — и я уже на поляне, освещённой луной, которая висела надо мной огромным жёлтым кругом.

Вокруг — сосны и берёзы с сухими нижними ветками, старый пень в центре, три красные свечи, которые горели ровным пламенем. И она. Она сидела на земле, сжав в руке перцовый баллончик, и смотрела на меня огромными глазами. Волосы выбились из пучка, щёки горели, губы дрожали. Пахло от неё клубникой и страхом — смесь, от которой у меня перехватило дыхание. Я вдыхал этот запах, и внутри, там, где годами был только пепел, что-то шевельнулось. Не искра — уголёк. Тлеющий, почти потухший.

— Ты меня призвала, — сказал я. — Теперь я твой должник на семь ночей.

Она не закричала. Не убежала. Она брызнула мне в лицо перцовым баллончиком. Прямо в глаза. Я даже не моргнул. Жжение было приятным — как напоминание о том, что я ещё жив, что я ещё могу чувствовать что-то, кроме вечной, тягучей тоски.

— Это что? — спросил я.

— Перцовый! — прохрипела она. — Оно должно жечь!

— Я Огненный Змей, — сказал я, вытирая лицо рукавом рубашки. — Меня огнём не проймёшь. А перцем — тем более. Это даже приятно, как мята. Как леденец, который жжёт язык.

Она смотрела на меня, и в её глазах я видел страх, злость и что-то ещё. Любопытство. Интерес. Жизнь. Я смотрел на неё, и внутри, там, где была только пустота, появилась искра. Маленькая, слабая, но живая. Я понял: пропал.

Потом она убежала в такси. Жёлтая машина с рваным сиденьем и водителем в тюбетейке. Я стоял на обочине босиком — асфальт был холодным, шершавым, на нём хрустели мелкие камешки — и провожал взглядом жёлтые огни, тающие в темноте. Я мог догнать её. Мог. Остановить машину взглядом — достаточно было одного движения, одного щелчка пальцами. Но если бы я это сделал, она бы закричала. Вызвала полицию. Уехала навсегда в другой город. А если отпустить — она вернётся сама.

Я опустился на пенёк и прождал до утра. Луна медленно прошла по небу, звёзды сменились рассветом. Птицы запели. Где-то в лесу затрещал дятел, где-то ухнула сова, прощаясь с ночью. Я смотрел на дорогу и думал: «Она вернётся. У неё на руке мой знак. Она не сможет забыть». Ожог — это не просто метка. Это канал. Через него я чувствовал её — её страх, её злость, её любопытство. И то, как она дрожала, когда я смотрел на неё.