Книга Нечисть на полставки, страница 120 – Марина Андреева

— Я люблю тебя, — сказала в пустоту.

Ожог на запястье вспыхнул белым — ярко, как маленькая звезда. Улыбнулась. Впервые за много месяцев — по-настоящему, не сдерживаясь. Уголки губ поднялись, на щеках появились ямочки. Чувствовала эту улыбку — не умом, а всем телом.

— Я люблю тебя, Яр. И теперь никто не заберёт это чувство. Ни Купала, никто.

За окном светила луна — не круглая, худая, осенняя. Но она светила. И я была жива.

Глава 23. Битва с Купалой за право на счастье

В октябре, через неделю после аварии, Яр вернулся из больницы три дня назад. Раны заживали с нечеловеческой быстротой — спасибо Марфиным компрессам, заговорённым травам и, наверное, его демоническому прошлому, которое не спешило отпускать тело даже без магии. Теперь он сидел на диване, пил чай с мятой из моей любимой кружки «Ты меня бесишь», листал книгу — ту самую, с гаданиями. Я — рядом, положив голову ему на плечо, чувствуя тепло его тела через тонкую ткань футболки. Кощей спал на спинке дивана, свернувшись калачиком, и лишь изредка вздрагивал во сне, перебирая лапами.

За окном был октябрь — золотой, холодный, пахнущий прелыми листьями, влажной землёй и первым снегом, который обещали синоптики к концу недели. Солнце светило низко, косые лучи проникали в комнату, ложились золотыми прямоугольниками на пол, на стены, на наши лица. Смотрела на эти блики и улыбалась. Улыбалась просто так, без причины. Потому что он был рядом. Потому что чувствовала. Потому что внутри, где ещё недавно была пустота, теперь жило что-то тёплое, мягкое, как котёнок, который только открыл глаза.

— Ты улыбаешься, — заметил Яр, не отрываясь от книги.

— Улыбаюсь.

— Чему?

— Тебе. Тому, что ты жив. Тому, что мы вместе. Тому, что могу улыбаться — просто так, без повода.

— Это прогресс, — он поцеловал в макушку, и почувствовала его губы — сухие, тёплые, пахнущие мятой.

В груди разливалось ровное, спокойное тепло — как от камина в зимний вечер, когда за окном метель, а ты в безопасности. Как в детстве, когда мама закутывала в одеяло и читала сказки. Как в тот день, когда впервые сказала «люблю» на Лысой горе — но тогда слова были пустыми, вымученными, продиктованными отчаянием. А теперь — полными. Живыми.

Посмотрела на своё запястье. Ожог был белым — чистым, как первый снег за окном. Провела по нему пальцем — кожа гладкая, тёплая, без шероховатостей. Рисунок папоротника почти не выделялся, будто таял, становился частью меня. Но вдруг — замерла. В центре рисунка, там, где переплетались стебли, вспыхнула алая искра. Маленькая, пульсирующая, как сердцебиение колибри. Заморгала, подумала, что показалось. Но искра не исчезла — она разгоралась, пульсировала чаще, превращалась в тонкую алую нить, которая оплетала белый цветок, как змея, обвивающая дерево.

— Яр, — позвала, и голос дрогнул.

— Что? — он отложил книгу.

— Ожог. Он снова стал алым. Посмотри.

Он взял мою руку, поднёс к свету. Алая нить пульсировала, расширялась, затягивала белизну.

— Это Купала, — сказал он, и в его голосе появилась та стальная нотка, которую не слышала с тех пор, как он был демоном. — Даёт знак. Его договор нарушен. Он явится.

— Когда?

— Скоро. Сегодня. Может, через час. Он не любит ждать.

Сжала его пальцы. Ладони вспотели, сердце забилось чаще, но не от страха — от решимости. Внутри что-то выпрямилось, как пружина. Я больше не была той Алисой, которая боялась потерять его. Я была той, которая готова стоять рядом и смотреть в лицо любому богу.