Книга Нечисть на полставки, страница 119 – Марина Андреева

В восемь вечера в дверь постучали. Вошла Марфа — в ситцевом халате (сегодня в подсолнухах), с огромной сумкой через плечо, в войлочных тапках. Из сумки торчали пучки трав, пузырьки и какой-то свёрток.

— Я к вам, — сказала, оглядывая палату. — Порядок? Травы принесла. Компрессы, настойки, отвары. Врачи пусть не лезут.

— Марфа, — подошла к ней. — Врач сказал про компресс. Спасибо. Он сказал, что такого не видел.

— А чего ему видеть? — она фыркнула. — Он молодой. Моя бабка такие компрессы делала ещё при царе Горохе. Не городи, говорит, огород.

Она достала из сумки пузырёк с мутной жидкостью и свежие бинты, намотанные на деревянную катушку.

— Заговорённый компресс. С полынью, зверобоем и крапивой. Пусть медсёстры накладывают два раза в день.

— Вы не могли бы его наложить сами? — спросил Яр с кровати. — Медсёстры будут кривиться и шептаться. А я устал от их шепота.

— Кривиться — их право, — Марфа подошла к нему. — А лечиться — твоё. Лежи смирно.

Она сняла старую повязку (медсёстры наложили обычный бинт), осмотрела раны. Видела — на груди у Яра красовались синяки и ссадины, но некоторые уже затянулись тонкой розовой кожицей.

— Молодец, — сказала она. — Хорошо идёт. Через три дня встанешь. Через неделю — забудешь, что болело.

— Вы волшебница, — улыбнулся Яр.

— Кикимора, — поправила она. — Но разницы мало. Главное — результат.

Она наложила новый компресс, что-то шепча под нос. Не разобрала слов — но они были древние, как этот мир, как Навь, как Калинов мост.

— Готово, — сказала она, завязывая бинт. — Теперь лежи и не дёргайся.

— Спасибо, Марфа.

— Не благодари. Лучше носки верни — я для вашей двойни вяжу, не пропадать же добру.

Она ушла, пообещав принести завтра горячих пирожков с капустой.

В девять вечера Лена уехала домой — сказала, что завтра придёт с Катей, и чтобы я не волновалась, они присмотрят за квартирой и Кощеем. Я осталась. Спать не хотелось. Сидела на стуле рядом с кроватью, держала Яра за руку, смотрела на его лицо — бледное, но спокойное. Монитор пикал ровно.

— Ты не уйдёшь? — спросил он, не открывая глаз.

— Никуда не уйду.

— А если выгонят? Скажут, что время посещения закончилось.

— Выгонят — приду обратно. Через окно. Или через вентиляцию. Умею.

— Ты умеешь? — он открыл глаза, усмехнулся.

— Научусь.

— Ты стала мягче, — он провёл пальцем по запястью. Ожог был белым — чистым, как первый снег.

— Я стала живой.

— Спасибо, что не дала умереть.

— Спасибо, что не умер, — поцеловала его в лоб. — А теперь спи. Завтра будем разбираться с Купалой.

— Завтра? — он поднял бровь.

— Через год. Но готовиться надо. Он не простит нам счастья.

— Ты стала ещё и стратегом.

— Я всегда была стратегом. Просто забыла. Купала забрал память о чувствах, но не о навыках.

Он закрыл глаза. Через минуту дыхание стало ровным — заснул. Сидела, смотрела на него, и внутри было тепло. Не жар, не искра, а ровное, спокойное тепло. Как дома. Как всегда. Как в тот день, когда впервые сказала «я люблю тебя» на Лысой горе — но тогда слова были пустыми. А теперь — полными. Смотрела на ожог — он светился белым, ровно, спокойно. Как маяк в ночи. Как обещание.

В десять вечера не спала. Смотрела в окно на больничный двор, на фонарь, который мигал жёлтым светом. Вспоминала, как он вытащил из машины — сам разбитый, с переломанными рёбрами, с кровью на лице. Как держал за руку, пока ехала скорая. Как шептал моё имя. Провела пальцем по ожогу — он был горячим, пульсировал в такт сердцу.