Книга Нечисть на полставки, страница 105 – Марина Андреева

— Алиса? — Лена посмотрела на меня. — Ты улыбнулась?

— Нет.

— Уголки губ чуть поднялись.

— Тебе показалось.

— Не показалось. Ты завидуешь моему счастью?

— Я не завидую. Я не чувствую.

— Но что-то ты чувствуешь, — она взяла меня за руку, посмотрела на ожог. — Он снова золотой.

— Это не ожог. Это просто рисунок.

— Это твоё сердце, Алиса. Оно начинает оттаивать. Лёд трескается.

Я выдернула руку. Лена вздохнула, но не обиделась.

— Мы с Ваней приглашаем тебя на новоселье. Через две недели. Придёшь?

— Приду.

— С Яром?

— С ним.

— Хорошо, — она чмокнула меня в щёку. — Ты справишься. Я верю.

Она ушла. Я осталась одна. Посмотрела на ожог — золотой, бледный, но золотой. Провела пальцем — тёплый.

— Ты оживаешь? — спросила шёпотом.

Ожог не ответил. Но мне показалось — пульсирует. Один раз, слабо, едва заметно. Я замерла, прислушиваясь к себе. Внутри — тишина. Но тишина была не такой, как раньше. Не мёртвой. А затаившейся. Как перед бурей.

Глава 20. Искра в темноте

В начале сентября, в субботу, в два часа дня, Лена позвонила. Я сидела за ноутбуком, писала очередной пост, когда телефон завибрировал. Её голос ворвался в тишину громким, радостным щебетом: «У меня день рождения! Буду отмечать на даче, с шашлыками, музыкой и бассейном. Ты приезжаешь с Яром. Без отмазок!» Я посмотрела на ожог — он был золотистым, но тусклым. Не пульсировал. Ответила: «Хорошо». Мне было всё равно, куда ехать. Всё равно, с кем. Всё равно, зачем.

Яр стоял в дверях, опираясь плечом о косяк. Услышал разговор.

— Поедем? — спросил.

— Да.

— Ты не рада?

— Я ничего не чувствую. Ты знаешь.

Он вздохнул, подошёл, положил руку мне на плечо. Тёплую, шершавую. Я не отстранилась.

Ехали молча. Водитель включил радио — какая-то попса. Я смотрела в окно на убегающие столбы, на деревья, которые постепенно сменяли многоэтажки. Сентябрьское солнце светило в стекло, слепило глаза, но я не прищурилась. Просто сидела и смотрела. Яр держал меня за руку. Я чувствовала его пальцы — сильные, горячие. Но не отзывалась.

— Алиса, — сказал он.

— Мм?

— Ты будешь улыбаться сегодня?

— Зачем?

— Чтобы я видел, что ты ещё жива.

— Я жива. Дышу, ем, хожу.

— Это не жизнь.

— Это моя жизнь сейчас.

Он сжал мою руку сильнее. Я не отдёрнула.

В половине третьего мы приехали в загородный дом. Дом оказался большим, деревянным, из бруса. Пахло смолой, сухой травой и чем-то сладким — скошенной травой, что ли. Стены были тёмными, почти шоколадными, крыша — зелёной. Крыльцо резное, с перилами, на которых висели горшки с петуньями. Большая веранда с качелями, мангал во дворе, бассейн — надувной, но большой, голубой, плескалась вода. Гостей было много: человек пятнадцать, в основном Ленины коллеги по маркетингу, пара соседей, Ваня-бармен в роли хозяина — он бегал с подносом, улыбался, разливал шампанское.

Яр пришёл со мной. В джинсах, белой рубашке с закатанными рукавами, босиком — обувь он снял у крыльца, оставив на дощатом полу. Волосы распущены, ветер шевелил пряди. Красивый — я понимала это умом. Как понимают, что картина в музее красива. Но не чувствовала.

Лена встретила нас у входа. На ней было ярко-жёлтое платье, волосы выкрашены в сиреневый (новый оттенок — «космическая орхидея»), в руках бокал с шампанским. Серьги-ананасы качались при каждом движении.