Книга Windows. Окна Большого города, страница 71 – Марина Белкина

Марик прижимал к груди ярко-желтого Пикачу, смотрел на плошку с тестом в руках Аглаи Ивановны и улыбался. Она тоже улыбалась и поглядывала в окно, в которое заглянуло ленивое осеннее солнце. Ее дом словно наполнился светом. Стало спокойно и весело, как когда-то.

Ночью Аглае Ивановне приснился сон. Марик стоял в телефонной будке и смеялся.

Коридор, темный и длинный, как тоннель, заканчивался бликом окна. Она все смотрела в это окно, слепящее дневным светом. Когда она перевела взгляд на доктора, то совсем не видела его лица.

Он говорил:

— Нет другого выхода… необходима ампутация. Нужно подписать согласие.

Стена была выкрашена наполовину в зеленый, наполовину в грязно-желтый цвет. Четкая линия, разрезающая, разделяющая на до и после. Как мать может такое подписать?

По коридору бежала маленькая девочка с длинными светлыми волосами с рыжинкой. Она так быстро бежала, что стала сначала девушкой, а потом взрослой женщиной.

Маленькая моя девочка.

Бедная моя девочка.

Она то была без сознания, то приходила в себя, и однажды проснулась без левой ноги. Ее ампутировали чуть выше колена.

Еве кололи сильное обезболивающее. Боль была такая, что Ева поняла смысл выражения «лезть на стену». Они сказали, что самые сложные – первые тридцать девять дней, а потом будет легче.

Это вчера тридцать девять, сегодня меньше. Тридцать девять дней. Сорок дней душа летает между небом и преисподней в ожидании своей участи. Так и Ева. Одной ногой в могиле.

Когда Ева только начинала работать корреспондентом, она приехала снимать крупную автомобильную аварию. Человека по пояс переехал поезд. Он умер в больнице через несколько часов, но, когда на место происшествия прибыла их съемочная группа, был еще жив. И Ева, начинающий журналист, как молодая гончая на охоте, учуявшая запах крови, бросилась с микрофоном к половине человека, чтобы взять интервью. Рука оператора впилась в ее плечо железной хваткой:

— Куда ты бежишь? О чем ты хочешь его спросить?

Теперь уж какие съемки…

Боль заключала в железные тиски, выжимала душу. Сквозь раскрытое окно палаты виднелась полоска темнеющего неба, в котором разливался закат. Как живое существо может вытерпеть такую боль? И Ева не стерпела. Она обратилась Белой птицей и выпорхнула в окно.

Она взмыла над Москвой – огромным муравейником, кишащем людьми. Она летела над крышами домов, маковками церквей, увенчанных золотыми крестами, горящими в заходящем солнце. Летела так, как будто умела всегда, просто забыла об этом своем древнем инстинкте. Ах, как была прекрасна эта Белая птица! Ее крылья были такими сильными, она так вынослива, что покрывала огромные расстояния. Она летела несколько часов и, наконец, присела отдохнуть на вазу сталинской высотки. Справа переливалась бегущими строками реклам корона Москва-сити, внизу бежал Кутузовский проспект с воротами Триумфальной арки по центру. В небе летели сиреневые перышки облаков, словно крылья Ангела. В городе зажигали огни. Отдохнув, птица снова взмыла в небо. Ей надо было спешить. Это у людей километровые списки неотложных дел, у птиц не так. Есть одно – главное. У птиц есть высота, ради нее они живут и умирают.

Белая птица покружила над двумя домами, которые располагались углом и стояли друг против друга, образуя колодец двора, приземлилась на подоконник окна с гардинами в масках на седьмом этаже. В комнате были двое. Мужчина сидел за столом, прилипнув взглядом к черному стеклу. Женщина – на краешке кровати, уронив руки.