Книга Сентябрь, страница 95 – Мехмет Рауф

Улыбка Суад померкла наполовину, в глазах ее трепетали и гасли последние блики. Она смотрела на него. Неджиб снова нарушил молчание. С глубокой тоской он вздохнул:

— Ах, если бы вы знали, как сильно со вчерашнего дня я ждал сегодня… Вчера ночью я был так счастлив!.. До самого утра не мог уснуть… Мне казалось, что сегодня будет совсем иначе… Еще… Не знаю, но вы видели – ничего… И сегодня – прошло, все пройдет… Все пройдет… Вот так…

Голос его угас, исполненный бесконечной печали и муки; с жестом великого отчаяния он махнул рукой, не договорив. Вновь наступило молчание.

Суад смотрела печально, обиженно.

«Но почему, зачем?» – казалось, хотела она спросить, но не могла. Она напрягалась, умирая от желания сказать: «Нет, я не хочу, не хочу горя и муки!» Но малейшее слово пугало ее, смыкало губы. Она боялась, что, если это слово будет произнесено, все исчезнет – она сама, все это состояние, – и место их займут лишь злость, мука и раскаяние.

Неджиб, словно желая высказать ей то, о чем думал сам, с горькой улыбкой на устах промолвил:

— Ах вчера, вчера, – казалось, он говорил сам с собой. – Вот мне тридцать лет, и я не помню, чтобы был когда-либо так счастлив, как вчера. Одно мгновение, видите ли, мне показалось, что перед вами… что есть только мы двое.

Здесь Неджиб осекся. Он, казалось, боялся услышать себя самого, глаза его остекленели, словно он совершил преступление. Потом, словно желая показать, каким это было безумием, горько усмехнулся:

— Ах, какой горький сон!

Сколько у него было слов для Суад, даже теперь он чувствовал желание говорить, но не находил ничего, кроме этих бессмысленных, неуместных речей. Горло его пересыхало от отрывистых, несвязных фраз, нервы были расшатаны, он дрожал. Но что было поделать. Увидев, что входит Сюрейя, он поспешил взять свою феску с пианино.

— Это еще что такое? Отъезд? – спросил Сюрейя.

— Да, уже пора… Я уезжаю, – ответил Неджиб.

Остаться здесь еще на время казалось ему обязанностью, и терпеть эту обязанность было для него великой мукой, он все же хотел уйти. В душе его была глубокая обида на Суад, непонятная ему самому досада, и он испытывал великое удовольствие, причиняя ей эту боль, зная, что ее глаза не хотят его ухода, – ему нравилось страдать от своего ухода, – нравилось причинять ей страдания. Потом он подумал: «Да, лишь настолько, лишь чтобы остаться здесь до ужина… Она и не думает… Если бы женщина хотела осчастливить, она сделала бы все, если бы любила – сделала бы все», – и желал выместить на ней боль от невыносимости и неизменности своего положения, возлагая на нее всю ответственность.

— Ну да, это же «Саммер Палас»!^[33] – сказал Сюрейя. – Право, при таком местечке сидеть взаперти здесь – великое самоотречение! – И, повернувшись к Суад, мрачной, печальной, безмолвной, спросил: – Не так ли?

Суад неопределенно покачала головой, словно говоря: «Не знаю!» или «Да, конечно!». Она все понимала, ибо в ней самой бушевали те же бури. Каждый день она ожидала следующих дней с тоской, словно истинное счастье должно было наступить именно тогда, но дни тянулись бесконечно, и мрак, рожденный сознанием, что, кроме мучительных разочарований и страданий, ничего не выпадает, разрушал ее.

Сверх того, как Суад ни старалась, упреки Неджиба, его жалобы, его муки огорчали ее еще больше. Видя в его глазах укор: «Ты причиняешь мне боль, если бы ты захотела…» – она, не зная, что предпринять, трудилась лишь над тем, чтобы изгнать это скорбное выражение из его глаз, чтобы осчастливить его, но, увы, несмотря на мучительные жертвы, не могла достичь этого.