Онлайн книга «Сентябрь»
|
Сентябрь!.. Цвета и благоухания еще не угасли, но буйные краски весны исчезли незаметно. В этом исчезновении был какой-то намек на возвращение, но тщетный, горький, яростный – и в ответ ему весенний цвет поблек. Суад уже пробудилась и видела душу природы; видела, как пожелтели листья, как многие опали и сгнили в грязи, и теперь, сколь бы хороша ни была погода, с горечью сознавала, как все это мимолетно, как неверны эти краски и благоухания, как неуловимы, как не ценили они этого сокровища, когда оно было в руках, как растратили его попусту; и вот уже не осталось ни цветов, ни благоуханий… Не осталось и сил терпеть, все сгнило… Прежде они не обращали внимания на дожди, но после дождя наступала новая жизнь, новая свежесть. Теперь же… Вот этот дождь, вот эта зима – они все губят. Все… Да, все гниет, все тлеет, все… Неужели же люди избегут тления? В сентябре будто бы есть печальная свежесть, тоскующая по весне, будто бы есть борьба за то, чтобы продолжиться, вновь стать весною – вопреки надвигающейся зиме, вопреки осени, что жаждет ее уничтожить; но для этого у сентября нет нужных сил, да и в нем самом не осталось более стойкости. И природа, словно поняв это, замирает, сокрушенная гнетущей ее пустотой и печалью, исполненная горькой думы. Как ни борись, как ни держись – сентябрь плачет в бессилии, рожденном сознанием, что зима победит, что настанет конец всему, всякой надежде, и что надо это вынести… Ни красок, ни благоуханий… Вот листья умирают… Ветер безжалостен, дождь неумолим; все гниет, все тлеет, о!.. Все тлеет… Тогда сентябрь показался Суад в природе месяцем первой робости, месяцем первого ощущения смертности, первого тщетного и горького порыва к борьбе; месяцем, когда впервые склоняешь голову от тоски по прекрасному прошлому, прошедшему незамеченным, и понимаешь, что есть жизнь. Глядя на раскисшие у ее ног гнилые листья, Суад подумала: «Да, все гниет, все тлеет, значит, и мы истлеем». Значит, и ей суждено истлеть? Так, не изведав счастья, все еще поджидая его, особенно после того, как поняла, как прошла ее жизнь, не заметив ничего, и видя, что уже ничего нельзя поделать, – так истлеть, угаснуть казалось Суад слишком жестоким, слишком горьким. Между тем в ней жило еще сильное желание жить, глубокая потребность не лишаться счастья, не упустить жизнь, способность бороться, если потребуется. Но разве все не тщетно? Что ни делай, разве зима не придет? А до ее прихода… Неужели нельзя, совсем ничего нельзя сделать? Неужели, видя и понимая это, ничего не остается, как покориться и добровольно отказаться от жизни и счастья? В глубокой печали Суад взглянула на беседовавших Сюрейю и Неджиба, которые даже не подозревали об ее думах. Сюрейя что-то рассказывал Неджибу. Говоря, он указывал рукой куда-то вперед, а Неджиб смотрел на Суад. И тогда между их взорами впервые в этот день произошла серьезная, пламенная схватка; и сколь глубокую, горькую жалобу и мольбу о помощи увидел Неджиб в ее взгляде, – столь же глубокую, столь же искреннюю любовь, готовность на всякую борьбу, открытость всякому испытанию, верность до смерти в его глазах увидела, как ей почудилось, Суад. И это в ее чувстве безысходности, сиротства, столь ее удручавшем, стало великим утешением; до того, что, глядя на него, она поддерживала в себе это чувство, и, не владея своими глазами, позволяла им смотреть. |