Книга Сентябрь, страница 74 – Мехмет Рауф

Теперь они обрели ту внутреннюю уверенность, которая позволяла им говорить как прежде, но при этом мимолетный взгляд мог сказать больше слов, а легкое движение губ – подвергнуть все опасности. Эта внутренняя уверенность была подобна волнующемуся морю – они боготворили ее именно за эту изменчивость, за то опьянение, которое она дарила, будучи столь труднодостижимой.

И когда глаза и губы дрожали, не смея высказать того, что переполняло их сердца, на помощь приходила музыка, становясь словно бы предлогом для встречи их душ. Тогда часами говорили они о вечных любовных историях прошлого – о Фаусте, Вертере, Манон Леско, Сапфо, Ромео и Джульетте, Отелло, Аиде, – пересказывая душевные состояния героев, приписывая им свои собственные невысказанные сердечные томления, находя в подробностях этих повествований отголоски собственных переживаний.

Посреди этих бесед Суад с ужасом вспоминала о Сюрейе. Как бы она ни пыталась оправдать себя, она не могла отрицать, что стоит на краю пропасти, что ее положение по отношению к мужу – это нечто постыдное, ужасное, чего нельзя признать и в чем страшно сознаться. Но теперь, столь далекая от прежних тревог, перевернувших ее жизнь, столь плененная очарованием своих чувств, столь безвольно им преданная, она не могла долго предаваться этим мрачным мыслям.

После первой недели они снова начали выходить на прогулки. Осень навевала грусть, и они сравнивали нынешнее увядание с буйным плодородием первых месяцев. Сюрейя выражал желание остаться здесь и на зиму, и все охотно соглашались, особенно Суад, которая теперь содрогалась при мысли о возвращении в город.

Сюрейя живописал:

— Тогда все эти поля, луга и холмы будут принадлежать только нам! Мы сможем бродить целыми днями, не встретив ни души. Никакой фальшивой суеты, экипажей, нарочитого шума – одно лишь наслаждение уединением. В дождливые дни, конечно, придется сидеть дома, но первые солнечные лучи покажутся нам предвестниками весны. Мы будем ходить по мокрой траве, по молодой зелени, промочив ноги до нитки…

И вдруг восклицал:

— А снег! Разве есть что-то прекраснее прогулок по снегу?

Он рассказывал, как снег, кружась в туманной дымке, заволакивает Босфор, а из их трубы поднимается тонкая струйка дыма, словно бросая вызов буре; как они вернутся с мороза с замерзшими лицами и руками – а дом встретит их теплом, уютом и радушием.

Неджиб слушал эти слова, словно оглушенный ударом. Где же будет он сам, когда все это свершится? Когда однажды настанет день покинуть эту жизнь, оставить все? Мысль о жизни без Суад наполняла его такой горькой сиротливостью, что он чувствовал себя совершенно разбитым. Он повернул голову и взглянул на Сюрейю в его цветном фланелевом костюме – чистого, красивого – и с ядовитой ревностью подумал: «А этот человек ею владеет, и он останется с ней до смерти, будет с ней всегда…»

Ах, если бы он встретил Суад первым!.. Ибо теперь он уже не думал, что был бы таким же, как Сюрейя. Он верил, что рожден был любить именно ее, что его любовь – не просто сильное увлечение, но тайна мироздания, разгадка бытия. Перед этой великой любовью умолкли жалкие сомнения и пессимистические муки. И даже в этой безмолвной, непризнанной любви, только в ней одной, он был счастливее, чем кто-либо.