Книга Клуб рогатых жён, страница 15 – Анна Гром

Охранник со второго поста, не спрашивая разрешения, подставил локоть и повел меня под своды уличной арки. Она была сплетена из черных роз, плетями висящих на кованых решётках. Цветы подсвечивались изнутри багровыми фонариками. Казалось, розы истекают свежей кровью.

У входа в дом третий кордон у меня ещё раз проверяет карточку, выдаёт мне бархатный мешочек и вручает бокал с прозрачной жидкостью. Я взяла всё, но пить не стала. Оставила неизвестный мне напиток на ближайшую горизонтальную поверхность, раскрыла мешочек. Внутри мешочка– золотой контейнер, в контейнере — капсулы. Будто Кощеева смерть в миниатюре. И ещё что-то шуршащее — оказалось, презервативы.

И у меня всё рушится внутри.

Только теперь я осознала, что вокруг — люди. Десятки теней в масках. Мужчины в дорогих костюмах и женщины, чей дресс-код варьировался от вечерних платьев до кружевного белья с чулками.

Но настоящий ужас внушают официанты. Они абсолютно голые. Мужчины и женщины, лишенные даже намека на стыд, снуют между гостями. Я невольно фиксирую взглядом мужские тела — их достоинства в разной степени готовности, от агрессивно выставленных вперед «орудий» до скучающе покачивающихся в такт шагам — видимо, на настроению. Воздух кажется густым, как мазут. Я проваливаюсь в него, застреваю, каждое движение дается с трудом, будто я иду по колено в липкой смоле.

Маски здесь были лишь формальностью, они ничего не скрывали. В одной из фигур я с содроганием узнала ту самую женщину-нотариуса, о которой твердила Ирина. На её дряблом, расплывшемся теле колыхался прозрачный пеньюар, обнажая всё то, что должно было остаться скрытым. Недалеко от неё танцует её супруг, всегда тихий и задавленный этой властной женщиной, теперь он отрывается на танцполе в компании двух совершенно голых девушек. Я спешно отвела глаза, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Это был не праздник. Это был спуск в ад.

Включается слух. Ритмичная музыка бьет басами прямо в грудину, выбивая естественный сердечный ритм. Дым-машина выплевывает облака химозной взвеси, а лучи прожекторов чиркают по глазам, словно острые лезвия. Этот хаос света и звука гонит меня вперед, в самую гущу тел, копошащихся, словно черви в клубке. Прямо по курсу диване, на нём — два здоровенных кавказца, а между ними — женщина с острой восточной красотой. Дилара. С мужем и его "почти братом". С которым у них "всё общее". На ней нет платья, только хитросплетение кожаных ремней, впивающихся в голую плоть. Её руки… я не вижу её рук. Они потеряны где-то в паховой тьме у этих двух мужчин.

Людей много. Непозволительно много для такой вечеринки. Каждая пара глаз, пара рук и ног смешивается с вязким, терпким мазутом, который чёрной копотью покрывает моё тело и душу. И этот запах. Запах приторно-телесный, будто от ношеных трусов, застревает в носу и вызывает желание проблеваться в ближайший угол. Наверное, тут что-то распрыскивают, может, феромоны. Или это запах «Луи Виттона». Тяжёлая восточная амбра, которая вызывает у меня мигрень и тошноту тянет меня в другой зал.

Там, в центре, возвышается деревянный столб. К нему привязана обнаженная девушка. Вокруг — хворост, щепки и зажженные свечи, насмешка над любой техникой безопасности. На стене кроваво-красным выведено: «Сожжение ведьмы» в окружении каких-то рун и пятиконечных звёзд. На мраморных плитах разложены инструменты для пыток, и по их виду ясно: их использовали. Кожа девушки сочится кровью, но её лицо застыло в маске блаженного экстаза, а огромные черные глаза смотрят в никуда.