Книга Гектор, страница 68 – Ольга Дашкова

Чисто. Доктор сделал хорошо, я бы так не смогла, хотя опыт уже был.

Гектор сидел за столом и смотрел в окно. За стеклом был темный, неподвижный лес, тот же, что был, когда мы приехали сюда первый раз — даже не могу припомнить, сколько дней назад. Только тогда все было впереди, а сейчас было позади. Поставила перед ним чай.

Он взял, не говоря ничего. Несколько дней в лесном доме прошли тихо.

Я работала: проверяла, как расходится архив, отслеживала новости, убеждалась, что механизм идет правильно. Верховский был задержан, это подтвердили три независимых канала. Кравцов взят на финской границе, та самая транзакция, которую я видела в ночь, когда Гектор лежал в темном подъезде. Данн закрыт еще раньше.

Три имени. Все три.

Смотрела новости и не чувствовала торжества, думала, что почувствую, семь лет строила это, но ничего торжественного не было. Просто тихо внутри, как в комнате после долго работавшего механизма, который наконец остановился.

Гектор поправлялся.

На второй день уже ходил без той осторожности, с которой двигался в первое утро. На третий вышел на крыльцо, я видела в окно, как стоит, курит, смотрит в лес.

Та же поза, что в самом начале, то же утро, совсем другой человек внутри. Или тот же, но с другим весом. Я приносила ему кофе. Он приносил мне чай.

Мы делали каждый свое, разговаривали, когда нужно было, и молчали, когда не нужно. За эти дни молчание между нами стало настолько привычным, что я перестала думать о нем как о молчании — просто воздух, в котором оба существуем.

На четвертый день я позвонила Лотте. Уже не с одноразового телефона, с нового, настоящего, с новой, чистой симкой, который долгое время лежал выключенный. Включила, набрала номер.

Гектор был на кухне, я слышала звук чашки, потом тишина. Он замер и перестал двигаться, понял, что я звоню, дал пространство.

— Мама?

Голос был живой, чуть удивленный, не ожидала звонка сегодня.

— Да. Это я.

— Ты звонишь с другого телефона?

— Да. Со своего.

Пауза. Она что-то поняла в этом — восемь лет, серьезная, думает. Потом спросила осторожно:

— Все хорошо?

— Все хорошо, — сказала я, и это было правдой впервые за долгое время. Не формулой, не фильтром. Правдой. — Лотта, я приеду. Двадцать третьего.

Тишина.

— Двадцать третьего ноября?

— Да.

— Это через сколько дней?

— Через двенадцать.

Она помолчала еще секунду. Потом громко и неожиданно засмеялась, я засмеялась открыто в ответ.

— Правда? Правда-правда?

— Правда-правда.

Она закричала что-то в сторону — папе, наверное, я слышала его голос в ответ, неразборчиво, потом снова она:

— Мама, ты останешься?

— Да, — сказала. — Я останусь.

Мы говорили еще десять минут. Она рассказывала что-то про школу, про подругу, про зимние деревья, которые честные, потому что у них все снаружи — та же мысль, что семь лет назад, значит, осталась с ней.

Я слушала и думала, что этот голос, этот смех, это умение думать про честные деревья — все это было здесь все время, росло и менялось, пока я была в другом месте. Больше не буду в другом месте.

Когда разговор закончился, я сидела несколько секунд не двигаясь. Гектор вышел из кухни. Поставил передо мной чашку с чаем, сел напротив.

— Двадцать третьего, — сказал он. Слышал.

— Да.

— Хорошая дата.

Посмотрела на него, что-то в том, как он это сказал — спокойно, просто, как будто двадцать третье уже существует и он тоже в нем есть, — сделало что-то теплое внутри.