Книга Месть ниоткуда, страница 113 – Михаил Михайлович Попов

Клиента не было, привинчивание вывески я отложил до завтра. Просидел час в интернете. Нового бреда было там много. Но все как-то… Наметилось даже некоторое однообразие в новостях — при всем различии сфер и областей, где отмечались всплески странностей. В большом мире количество никак не переходило в качество. Капли раскаяния не превращались в дождь покаяния.

Не то чтобы никто ничего не замечал. Комментаторы в блогах и на каналах изгалялись. Об изменении эмоционального климата в городе вопилось отовсюду. Водители теперь, все без исключения, уступали дорогу пешеходам, горы краденых мобильных телефонов лежали в каждом отделении милиции, в некоторых церквях отменили плату за свечи. Я вспомнил своего рыжего попа, и внутри что-то вздрогнуло… Ладно, пусть он один, конкретный, продрогший на ветру, меня отпихнул, но все же не верится, что они всем своим молящимся сообществом не чуют ничего!

Ощущение, что мир медленно, но неотвратимо куда-то катится, стало только сильнее, в потоке фактов и фактиков появился угнетающий автоматизм.

Катится, катится, а куда докатится?

И вообще, видит ли кто-нибудь еще, кроме меня, общую картину, или все торчат в норах своих собственных ограниченных историй. Ведь есть же философы какие-то у нас… Бодрийяр помер, но жив товарищ Хабермас. Деррида тоже. Господа из НАСА, что нового в поведении звездного вещества? Неужели вам с Байконуром нечего нам объявить! Вдруг на нас медленно валился из бездн разумный, но сошедший с ума астероид, и мы наблюдаем вокруг себя уколы его космического безумия? А ведь, и правда, должны же быть какие-то эрозии и флуктуации в области разных точных наук. Вдруг дважды два теперь — девятнадцать, и это можно неопровержимо доказать; клетки перестали размножаться делением; принцип исключенного третьего повсюду дает мелкие досадные сбои; жрецы науки скрывают это от нас, рассчитывая попользоваться особенностями возникающей реальности «тильки для сэбе». Был бы я физик с точным и сложным прибором — о, как бы я к нему припал! А так приходится плавать по поверхности океана знаний стилем «дилетант».

И в самом деле, есть же ненормально умные люди и в нашем городе. Кому-то ведь можно позвонить! Есть же Дугин, Галковский, Руднев, Гиренок, Секацкий (нет, этот в Питере). Позвонить и спросить — как там «Аврора»? А Вяч. Иванов и Гаспаров? И Мамардашвили. Или уж не живы? Но мыслят ведь не только гуманитарии, а сколько умов в физике, химии и технике, и не может быть, чтобы Касперскому нечего было сказать по поводу всего этого!

Товарищ Садовничий, а вы, как хранитель традиций самого Ломоносова, что считаете нужным заявить обо всем этом вы?! Открылась уже бездна все-таки или только открывается?!

Однако, Евгений Иванович, это чистый, наичистейший дурдом — считать, что только ты, ты один во всем объеме видишь и понимаешь масштаб и значение нарастающего процесса. Отнесясь вдруг к себе во втором лице, я ощутил неожиданное и приятное: я, как лезвие из ножен, вышел из себя, и лезвие это сверкало. От неожиданности я совершил неловкое мысленное движение и снова уже сидел в себе по самый эфес.

О, но каково это было! Какое краткое, но пронзительное сияние. Другой опять бы схватился за ручку и стал дергать, но я осторожный человек, даже опасливый. «Тихо, — шептал я себе, — тихо. Пока мне достаточно знать, что этот метафизический танец с саблей, в принципе, возможен. Потом когда-нибудь полетаем, а сейчас над бурным нашим морем — слишком опасно парить. Попахивает сумасшествием».