Книга Стать хищной птицей, страница 218 – Кира Брайан

— «Я отключил телефон, завел на восемь будильник»^[10]. – Щегол постарался петь как следует, но выходило не слишком хорошо.

Хоть эту песню они и слушали почти каждый раз, как Сороке попадал в руки магнитофон, но слова все еще путались на языке, а голос скакал по нотам, словно воробей по забору. Щегол мог бы сломать дверь в комнату, но вспоминая разговор с Глухарем о том, что для Сороки ее комната – это ее душа, он решил не врываться туда силой, а дождаться, когда его впустят добровольно.

— Твои соленые слезы, кислые мины, душные речи! – Щегол кричал так, чтобы Сороку разозлило его пение и она вышла хотя бы ради того, чтобы заткнуть ему рот.

Маневр не сработал, и Щегол снова сел на пол, потому что надрываться на весь альбом он был точно не готов. Этот позор он прибережет на черный день. И пусть последние их дни все окрашены в черный, Щегол был уверен, что еще не все потеряно и могут настать дни еще темнее. Песня переключилась на ту, которую Сорока не слишком любила, и поэтому Щегол просто вытащил кассету, чтобы не тратить батарейки попусту. Он опустил голову, опираясь подбородком о магнитофон, и прикрыл глаза. Просиживать целый день у двери он не мог, и надо было хотя бы приготовить завтрак, который уже плавно перетек в обед и вскоре намеревался стать ужином. Надо было наколоть дров, пока погода стояла не слишком дождливая и морозная, ведь через месяц уже ударят морозы, а готовых дров хватит разве что до декабря.

— Это было ужасно.

Дверь скрипнула и из-за нее показалась Сорока.

— Я знаю. – Щегол не понимал, почему радуется появлению Сороки так сильно, словно все его желания исполнились и Гнездо снова полно Птицами. – Выбирайся из комнаты. – Он вскочил на ноги и подбежал к Сороке, чтобы она снова не заперлась. – Сегодня устроим себе выходной, будем делать, что твоей душе угодно. А завтра, когда соберемся с силами, будем воевать пуще прежнего.

— Моей душе угодно запереть эту дверь и не слушать больше твой вой.

— Пошли вниз. – Щегол протянул ей руку, но Сорока лишь недоверчиво посмотрела на Щегла. – Возьми руку, не будь букой. Мы остались с тобой вдвоем против Огинского, а значит, должны держаться друг друга, как и прошлой ночью. – Щегол сам взял Сороку за руку и заглянул ей в глаза. – Я не отпущу тебя, слышишь? Пока мы бежали, я тебя не отпускал и вот теперь тоже не отпущу.

Сорока ничего не ответила, но и не стала цепляться за дверной косяк, чтобы остаться в комнате против воли Щегла. Возможно, она поверила этому сомнительному обещанию, а возможно, решила не перечить решительному настрою Щегла, который сейчас был не намерен отступать от своего решения достать Сороку из печали и скорби. Он хотел посвятить целый день тому, чтобы Сорока пришла в себя, занимаясь любимыми делами, но поймал себя на мысли, что не знает ничего, что она любит, кроме «Сплина» и ножа-бабочки. Стало досадно, но в то же время жутко интересно.

— Что приготовить? – Щегол открыл холодильник, но там была лишь пачка молока и сливочное масло. – Что ты любишь?

— Корректнее будет спросить, что у нас есть. – Она тоскливо подперла щеку рукой.

— Нет. Я спрашиваю, что ты любишь. – Щегол наставил на нее ложку. – Отвечай.

Сорока задержала взгляд на Щегле, а потом шумно выдохнула и уткнулась носом в крышку стола. Имеют ли значение ее предпочтения, когда главным желанием остается выжить? Имеет ли значение она сама, когда вокруг – смерти?