Книга Стать хищной птицей, страница 216 – Кира Брайан

— Покажи! Сыграй мне что-нибудь!

Георгий Васильевич принес старую гитару из своей комнаты, сел на пол перед Сорокой и вздохнул. Он ухватился за гриф, дернул по очереди каждую струну, настраивая инструмент, а потом заиграл какую-то грустную мелодию. Сорока завороженно смотрела, как грубые пальцы перебирают струны, и слушала, как по комнате льется мелодия. Георгий Васильевич прокашлялся и сказал:

— Я давно не играл и не пел, не суди строго, Птичка моя. – Он посмотрел на гриф гитары. – Я услышал эту песню в городе. Вышла она совсем недавно, но мне кажется, она сильно подходит всем нам.

Ни окна, ни пролета, ни двери – Только черная мертвая ночь, В ней, забыв о грядущем, спят усталые звери, Отовсюду ушедшие прочь. Расскажи мне, о чем твое горе. Я приму твою боль, как свою. Жаль, что все остальные разбежались по норам, Нас оставив на самом краю. Спой мне песню про крест и про купол, Про надежду и веру всех вер, А любовь – это клетка, я опять загнан в угол, Как беспомощный раненый зверь^[9].

— Красивая песня, – тихо сказала Сорока, укладывая подбородок на руки. – Мне нравится, как ты играешь и поешь. Делай так почаще. – Она перевернулась на спину и нахмурилась. – А почему она о нас? Мы же Птички, а не звери.

— Это хорошо, что ты сейчас этого не видишь. – Георгий Васильевич потрепал Сороку по волосам. – Может быть, однажды поймешь. Но лучше бы так и не поняла. Это грустная песня, Сорока. А ты грусти как можно меньше.

— Я постараюсь. Зачем мне грустить? У нас появилась крыша над головой, есть еда на столе и такая крутая собака. Что еще нужно для счастья? Еще и комнату мне так красиво раскрасили.

— Ты права. Больше нам ничего не нужно.

Дверь на первом этаже хлопнула, и Сорока услышала, как в дом зашел Сокол. Она не могла быть уверена, что это он, но будто бы почувствовала. Она тут же подорвалась с места и помчалась по лестнице вниз. Стоило Соколу только переступить порог домика, так Сорока тут же повисла на нем, словно они не виделись целую вечность, а не несколько часов. Сорока ничего не говорила, а просто молча обнимала Сокола, боясь, что он снова пропадет.

— Ты чего, Птичка? Как с Чапой погуляли утром? – Он подхватил ее на руки. – Чем занималась сегодня?

— Мы с Георгином мою комнату разукрасили! Ну, пока только одну стену, но потом и остальные раскрасим. Хочешь посмотреть? Пошли, я тебе все покажу.

Сокол рассмеялся, опустил Сороку на пол и тут же столкнулся с холодным взглядом Ласточки. Она стояла у кухни, с взъерошенными волосами в старой растянутой футболке. Сокол пропустил Сороку вперед, а сам задержался рядом с Ласточкой.

— Тяжелый день?

— Можешь уже перестать спрашивать меня об этом? Последний год я каждый раз отвечаю одинаково.

— Злишься?

— Да. Злюсь.

— На что?

— Я не знаю.

Сокол улыбнулся и легонько прикоснулся к напряженному плечу Ласточки. Она напоминала один сплошной доспех, металл без швов от сварки. Сокол знал, что Ласточке не просто в новых условиях, но пока что он не мог предложить ей ничего лучше. С появлением Сороки на ее плечи упало еще больше дел и обязанностей. Сокол мог перенять их на себя в свободные от работы дни, но этого было недостаточно, чтобы губы Ласточки хотя бы содрогнулись в улыбке. Она устало подошла к Соколу и уткнулась лбом ему в грудь. Она редко позволяла себе прикасаться к нему. В такие моменты Ласточка точно не могла его ненавидеть. Так она рисковала расплакаться ему в плечо и рассказать обо всем, что болит у нее на душе. Этого делать было нельзя. Если она расскажет Соколу все это, то он поймет, как ей плохо, как она устала и как сильно скучает по брату. Сокол поймет, что Ласточке до ужаса больно смотреть на его лицо и осознавать, что все могло сложиться иначе. Сокол поймет, что ей до ужаса больно находиться рядом с ним, но она не может иначе.