Книга Маневр пустого города, страница 54 – Юнь Хуянь

В этот момент Чжоу Юнь почувствовала, как поясницу пронзила боль. Этот шквал пациентов, обрушившийся сегодня, как внезапный ливень, заслоняющий все кругом сплошной водяной завесой, вытянул из нее слишком много физических и душевных сил… Проблема в том, что этот вечер грозил быть совершенно не таким, как все другие, и это, с ужасом думала она, только начало. А куда подевался тот человек?

Она вдруг заметила, что того мужчины в шинели, сидевшего на заднем ряду, больше не видно. Он не стоял с ребенком в очереди к стойке регистрации, он не пришел за лекарством. Что он тогда вообще делал в больнице? И почему вдруг исчез без следа? Подозрения снова зашевелились в душе Чжоу Юнь, и она с нехорошим предчувствием открыла дверь смотровой.

Вид, открывавшийся отсюда, больше всего напоминал наполовину обритую голову. Старый район с его приземистыми одноэтажными бараками и невысокими жилыми зданиями – будто та часть головы, которую обкорнали на скорую руку, густой лес высоток нового района – еще не обритая половина. Между ними ползла тронутая голубоватым льдом извилистая полоса Далинхэ, как будто бы здесь парикмахер слишком сильно надавил на машинку и вырезал полоску кожи.

Чжо Тун сидел на корточках на крыше здания Отдела народного образования старого района на высоте двадцати с лишним этажей. Внизу простиралось море сверкающих огней Пинчжоу, а вверху, насколько хватало глаз, – темные ледяные тучи, как листы железа, без единого просвета укрывавшие небо. Бешеный порыв ветра распахнул его черную кожаную куртку с многочисленными блестящими заклепками и взъерошил волосы. На его круглом белом лице в сощуренных узких глазах и изящных алых губах аккуратного рта заиграла улыбка. Он поднялся, медленно подошел к краю крыши, наклонился, насколько возможно, расстегнул молнию на брюках, вынул свои причиндалы и, нацелившись на центр города, с довольным видом принялся мочиться вниз.

Ветер мгновенно подхватил темно-желтую струю, и она косой линией отлетела в сторону, рассыпавшись на мелкие капли, полетевшие «засевать» этот бренный суетливый мир внизу. На лице Чжо Туна вновь проступила застенчивая милая улыбка.

Помочившись, он поежился, убрал в штаны свое хозяйство, застегнул молнию, обернулся и увидел компанию подростков. Человек двадцать танцевали на застеленной черным рубероидом крыше под музыку, звучащую из колонки.

Танцевали они не очень хорошо, руки и ноги двигались как деревянные, не успевая за ритмом. Вроде подростки лет шестнадцати-семнадцати, а даже пожилые тетушки, танцующие на площади, чувствуют музыку лучше. Творящееся в этот момент на крыше больше напоминало зомби-дискотеку на кладбище. Но Чжо Тун все-таки завелся, спрыгнул с парапета, вышел на свободное место прямо перед ними, где каждый мог его видеть, и, стремительно вихляя задницей, обтянутой кожаными штанами, запел:

По правде сказать, танцевал он ненамного лучше остальных, разве что его движения были резче, и он сопровождал их томными кокетливыми взглядами, полными чарующей прелести. Что касается пения, то с этим дело обстояло еще хуже. Тут не было и следа той живости, которой требовало исполнение песни «Балабанба» от хорошего певца, особенно в тех местах, где необходима смена тональности. Каждая полоса внутри широкой автотрассы норовила выйти за пределы, прочерченные дорожной разметкой, высокие ноты были зажаты, низкие зажимали другие, и, возможно, из-за слишком сильного ветра его пение звучало немного фальшиво.