Книга Сионская любовь, страница 87 – Авраам Мапу

С первобытным ужасом слушала Тамар изобретательную повесть Зимри. Радетель ее торжественно умолк, но долго еще бедняжка немым застывшим взглядом смотрела в никуда. Наконец, ожили уста.

— Дай руку, Маха. Голова кружится, Небо и горы валятся сверху, земля снизу ускользает из-под ног.

— Истину ли слышали наши уши? Не иначе, вино или сон помогли выдумать небылицу. Испытаем сочинителя! – сказала Маха и принесла голубку – любимицу Тамар, подарок Теймана. Маха раскрыла ей клюв и влила вина из кувшина. Мгновение, и пташка захрипела не по-птичьи, забилась, вырвалась из рук и упала замертво. Маха в ужасе обхватила руками голову, Тамар побледнела, как мел.

— Смерть в кувшине этом! Что скажешь, госпожа? – спросила Маха.

— Что сказать? Обступите меня тесней, холмы высокие, скройте от мира мой позор! Погубитель избрал день сегодняшний моим последним днем.

Зимри, потрясенный успехом дела, принялся рвать волосы на голове.

— Зачем я вчера не умер? За что наказан быть вестником и свидетелем юной жизни крушения? Крепись, Тамар! Сильный дух горю душевному и желчи змеиной противотрава лучшая – вдохновенно воскликнул Зимри.

Долго молчит Тамар. Вздыхает, и, как стон ее вздох. Зимри встревожился.

— Сама просила, госпожа, говорить, не таясь, – оправдывается Зимри.

— Ты был свидетелем ада, и вышел цел, а я лишь эхо слышала. Мне ли сетовать?

— Ведь мужчина я! Да и кто мне Амнон? Ни кум, ни сват – чужой! Забудь его и ты. И обещай, госпожа, тайну хранить, ибо боюсь я Амнона.

— Ты трус, а не мужчина! Ступай!

Непреклонная Тамар

Тамар удалилась к себе. Вошел Иядидья.

— Дочь, ты стала тенью. Печалью не делишься с отцом. Или не помощник я тебе?

Тамар бросилась к отцу на шею и зарыдала.

— Прости, отец, несчастную дочь свою! Кабы не таилась я от вас с матерью, не пришла бы в дом беда. Слишком поздно глупое девичье сердце уразумело личину Амнона. Он мерзости предался и мне стал мерзок. Молю, отец, пощади старика Хананеля, пусть не узнает этот срам. Я привела домой бедствие, мне и изгонять его!

— Скрытность всему виной, дочь. Милей свои глаза в чужой душе, чем чужие в своей. Напиши негодяю письмо и от дома отвадь. Я давно раскусил молодчика, но молчал, ждал твоего прозрения. Этим виноват.

— Не чужим, а любимим безмерные преступления совершены, а посему безмерно мое горе. С ним наедине оставь меня, отец!

Иядидья покинул Тамар, а та в глубокой печали. Хочется плакать, но нет более слез.

Появился Хананель.

— Случилось ли что, бедняжка? – спросил старик.

Тут вернулись слезы. Поплакав, Тамар отвечает.

— Внезапный тяжкий недуг меня поразил. Иссушил сердце, в скукоженную сливу его обратил, и не стало в нем места для Амнона. И это накануне дня, ему предназначенного! В одиночестве хочу горевать. Ты поймешь и не возропщешь, мудрый старик.

— Надейся на Господа, и он поможет, – в испуге произнес Хананель и поспешил к Иядидье и Тирце, сказать, чтоб без промедления посылали за лекарем, за целебными снадобьями и бальзамом.

Тамар одна. Большая обида обращается в великий гнев. Уселась за стол, принялась писать Амнону разящий ответ.

Появляется Тирца.

— Дочь любимая, излей мне душу!

— Чуть потерпи, матушка, лишь сочиню письмо. Потребую от нечестивца навсегда покинуть дом наш и страну.

— И любовь былая, и нынешняя ненависть – твоего сумасбродства порождения. Не забывай, что Амнон спас жизнь тебе и деду!