Книга Написано кровью моего сердца, страница 447 – Диана Гэблдон

— Марсали. — Я протянула к ней руку, а она, побледневшая, передала мне листок и вскочила с кресла.

Письмо было кратким: «Божья коровка, улети на небо, твой домик в огне, а деток уж нет».

— Анри-Кристиан! — громким встревоженным голосом закричала Марсали. — Девочки! Где ваш братик?

Я выбежала на улицу и сразу нашла Анри-Кристиана: он играл у Филлипсов, у которых было десять детей — в такой суете в их доме мальчик часто оставался незамеченным.

Некоторые родители запрещали своим чадам подходить к Анри-Кристиану — то ли боялись, что карликовость заразна, то ли поддались суеверным слухам о том, что его внешность — результат сношения матери с дьяволом. Я слышала об этом на каждом углу, хотя при Джейми, Фергусе, Йене или Жермене все держали рот на замке.

Филлипсы — евреи и, по-видимому, ощущали родство с людьми, заметно отличающимися от других. Анри-Кристиана всегда тепло встречали в их доме. Единственная служанка лишь кивнула в ответ, когда я попросила, чтобы кто-нибудь из старших ребят потом проводил мальчика домой, и вернулась к белью. Во всей Филадельфии был день стирки, и воздух становился еще более влажным от кипящих ванн и резкого запаха соды.

Я побежала в типографию, чтобы рассказать Марсали о местонахождении Анри-Кристиана. Избавив ее от переживаний, я надела широкополую шляпу и объявила, что пойду купить рыбы к ужину. Марсали и Дженни, вооружившись щипцами для белья и большим вальком для перемешивания вещей, бросили на меня выразительные взгляды — обе они знали, как я ненавижу стирку, но промолчали.

Пока я выздоравливала, меня, конечно, освободили от домашних дел, да и я, честно говоря, не была готова вытаскивать горячие мокрые вещи из ванны. Пожалуй, я могла бы развесить белье, но успокоила свою совесть следующим: во-первых, в день стирки рыба станет легким ужином, во-вторых, чтобы восстановить силы, мне надо постоянно ходить, а в-третьих, я хотела поговорить с Джейми наедине.

Анонимное письмо, подкинутое к двери, расстроило меня не меньше, чем Марсали. Оно отличалось от других записок с угрозами, чье содержание касалось политических убеждений адресата: большинство из них предназначались Марсали (пока Фергус скрывался, газетой руководила она) и были однотипны — ее называли «Мятежной сукой», а в менее цивилизованных районах Филадельфии я слышала и другие выражения, например, «Шлюха-тори» и другие вариации на немецком и идиш.

Это письмо — другое. В нем чувствовался продуманный злой умысел. Мне вдруг показалось, что за мной следит Джек Рэндолл, и я резко замерла посреди улицы.

Вокруг шумели толпы народа, однако меня никто не преследовал. Нигде не мелькала красная форма, только сине-желтая — как у солдат Континентальной армии.

— Отвали, капитан, — пробормотала я себе под нос. Тем не менее меня услышала маленькая пухлая женщина с подносом брецелей — немецких кренделей. Она оглянулась посмотреть, с кем это я говорю, а потом взволнованным тоном спросила:

— Вы в порядке, мадам? — Женщина говорила с сильным акцентом.

— Да, — смущенно ответила я. — Все хорошо. Спасибо.

— Держите. — Она подала мне крендель. — Кажется, вы проголодались. — Я неуклюже сунула ей деньги, но немка отмахнулась и пошла дальше по улице со своей палочкой, на которую были надеты крендели. — Brezeln! Heiße Brezeln!^[118] — кричала она, покачивая широкими бедрами.