Книга Написано кровью моего сердца, страница 310 – Диана Гэблдон

— Cuidich mi, a Dhia!^[99] — взмолился Йен и пятками ударил лошадь по ребрам. Новая кобылка оказалась понятливой; избегая открытого пространства, они промчались сквозь рощу, а сразу за кустарником вдруг оказался забор. Останавливаться было поздно, и лошадь, подобравшись, перемахнула преграду; задние копыта глухо брякнули по верхней доске, а Йен от толчка прикусил язык.

Не оглядываясь, он приник к шее лошади и направил ее к ущелью, но не напрямик, а под углом — чтобы иметь возможность отыскать более пологий спуск, если тот, на который они наткнутся, окажется слишком крутым. Из-за спины доносился лишь шум сражения, охотничьих воплей абенаки не слышно.

Край ущелья зарос густым кустарником. Йен натянул поводья и оглянулся. Никого. Глубоко вздохнув, он пустил лошадь шагом, выбирая, где спуститься. Ярдах в пятидесяти виднелся мост, и на нем пока никого. В ущелье, ярдах в трехстах отсюда, шло сражение. Но солдаты были внизу и не видели Йена. Такое случалось не раз — томимые жаждой солдаты шли к ручью, которых в ущелье немало, наталкивались на противника, пришедшего туда с такой же целью, и на отмелях разгорались кровавые сражения.

Хотелось пить. Лошади тоже — она вытягивала шею и раздувала ноздри, чуя запах воды. Йен спешился и повел кобылу к ручью, старательно обходя шаткие камни и болотистые участки, — земля у ручья раскисла, поросла ряской и тростником. Мелькнуло что-то красное, и Йен напрягся, но это оказался английский солдат. Он лежал лицом вниз явно мертвый, его ноги шевелило течение.

Йен снял мокасины и вошел в воду. Ручей здесь был довольно широк и всего два фута глубиной, но с илистым дном — Йен провалился по щиколотки. Он вышел из воды и повел лошадь дальше, ища более твердую почву, хотя кобылка тянулась к воде и подталкивала Йена головой. Она не станет долго ждать.

Звуки сражения отдалились, где-то наверху переговаривались мужчины, но в самом ущелье — ни души.

Пожалуй, это место подойдет. Йен отпустил поводья, лошадь вошла в ручей и принялась жадно пить. Ее передние ноги погрузились в ил, но задние твердо стояли на галечном берегу. Йен вошел в ручей по колени, намочив штаны. Тело охватила благословенная прохлада. Он сложил руки лодочкой, зачерпнул воду и принялся пить. Он пил и пил, жадно, захлебываясь, когда пытался пить быстрее, чем глотал.

Наконец неохотно остановился и омыл лицо и грудь. Это освежило, хотя из-за медвежьего жира на коже вода просто скатывалась с тела.

— Пошли, — сказал он лошади. — Ты лопнешь, если продолжить так пить, amadan^[100].

Йен не без труда заставил ее поднять голову с налипшей на нос и губы зеленью. Лошадь фыркнула и затрясла головой. Выводя кобылу на берег, Йен увидел еще одного английского солдата. Этот тоже лежал у ручья, но не в грязи и лицом вверх, пусть даже голова и оказалась повернута набок.

— Боже мой, нет! — Йен поспешно обмотал поводья вокруг дерева и кинулся к солдату.

Все-таки он. Йен узнал его сразу — по длинным ногам и форме головы, но лицо, пусть и окровавленное, окончательно развеяло все сомнения.

Уильям был еще жив: лицо вздрагивало, когда на подсохшую кровь садились мухи. Йен коснулся его шеи под подбородком, как это делала тетушка Клэр, но, не зная, как обнаружить пульс и каким тот должен быть, тотчас же руку убрал. Уильям лежал в тени большого платана, но его кожа оказалась теплой — будь он мертв, уже остыл бы даже в такую жару.