Книга Эхо прошлого, страница 450 – Диана Гэблдон

— Для чего это используют? — спросила я, скорее изумленная, чем обиженная его реакцией. — Судя по названию, он, очевидно…

— Он предотвращает ночные… э-э… набухания. — Лицо доктора стало нездорового темно-красного цвета.

— Да, я представляю, как он может действовать.

Предмет состоял из двух металлических концентрических кругов, внешний был подвижным, с заходящими друг на друга концами и механизмом, при помощи которого круг можно уменьшать. На внутреннем круге имелись зубчики, словно на медвежьем капкане. Стало ясно, что его надевали на мягкий пенис, чтобы тот оставался в подобном состоянии.

Я откашлялась и спросила:

— Зачем он?

Смущение Роулингса переросло в потрясение.

— Но… ведь… ведь потеря мужской эссенции подрывает силы. Наносит ущерб здоровью и вызывает у мужчины различные заболевания, серьезно ухудшает умственные и духовные качества.

— Какое счастье, что моему мужу об этом не сказали.

Роулингс возмущенно посмотрел на меня, но прежде чем обсуждение приняло еще более неподобающее направление, нас отвлек шум снаружи. Воспользовавшись случаем, Роулингс закрыл саквояж, поспешно повесил его на плечо и следом за мной вышел из палатки.

Через лагерь шла небольшая процессия. Двое американских солдат вели под руки английского майора в парадной форме и с завязанными глазами. Лицо у майора было таким красным, что я боялась, как бы он не лопнул. На почтительном расстоянии от майора шел еще один солдат и наигрывал на дудочке мотив «Янки дудль». Вспомнив слова Джейми об апоплексии, я не сомневалась, что это был несчастный майор Кингстон, которого выбрали доставить условия капитуляции Бергойна.

— Боже мой. Боюсь, капитуляция затянется, — прошептал доктор Роулингс, качая головой.

* * *

Так и вышло. Неделю спустя оба лагеря один-два раза в день обменивались письмами. Доктор Роулингс больше не приходил, так что судить об успешном или неуспешном продолжении переговоров о капитуляции можно было лишь по слухам. Генерал Гейтс совершенно точно блефовал, а Бергойн оказался достаточно проницательным, чтобы это понимать.

Мне была по душе столь длительная стоянка — можно хотя бы постирать одежду, не боясь, что тебя подстрелят или оскальпируют. Кроме того, в последних двух сражениях многих солдат ранили, им требовался уход.

Вокруг нашей палатки частенько бродил какой-то мужчина. Он никогда не подходил близко и не пытался заговорить, и я заподозрила, что он болен чем-нибудь наподобие гонореи или геморроя. Таким больным нередко требуется время, чтобы набраться храбрости — или совсем отчаяться — и попросить о помощи. Впрочем, даже тогда они предпочитают говорить со мной наедине.

Увидев его в третий или четвертый раз, я жестом предложила ему подойти ближе. Однако, опустив глаза, он ускользнул в лагерь, где и затерялся среди ополченцев, солдат и маркитантов. И объявился внезапно, на закате следующего дня, когда я готовила нечто наподобие похлебки. В нее пошла кость неизвестного животного, еще свежая, с лоскутами мяса, — ее дал мне пациент, — два дряблых батата, пригоршня зерна, столько же бобов и немного черствого хлеба.

— Вы миз Фрэзер?

Слова он выговаривал пусть и с южношотландским акцентом, но правильно, что выдавало его образованность. «Эдинбург», — решила я, с болью в сердце вспомнив Тома Кристи — у него был похожий выговор. Это он всегда обращался ко мне с урезанным, официальным «миз». Впрочем, я тут же забыла о Томе Кристи.