Книга Дыхание снега и пепла, страница 533 – Диана Гэблдон

— Физически, быть может, — согласилась я. Я зачерпнула еще сала, работая теперь обеими руками. — Но, знаешь, для этого есть молитва. Для забоя скота, я имею в виду. Джейми должен был рассказать тебе.

Он выглядел немного ошарашенным.

— Нет, я знал. — Он улыбнулся, на этот раз немного бодрее. — Последние почести свинье, ай?

— Не думаю, что это для блага свиньи, — сказала я с иронией.

Мы погрузились в молчание на несколько мгновений, пока я вмешивала остатки сала в смесь, останавливаясь, чтобы убрать случайные кусочки жил. Я чувствовала, как Роджер смотрит на бочку, наблюдая за таинственной кулинарной алхимией — процесс превращения жизни одного существа в источник пищи для другого.

— Шотландские погонщики иногда выпускают кружку или две крови с одной скотины и смешивают с овсом, чтобы перекусить в дороге, — сказала я. — Надо думать, это питательно, но не особенно вкусно.

Роджер отвлеченно кивнул. Он опустил на землю почти опустевший таз и кончиком ножа вычищал засохшую кровь из-под ногтей.

— Эта та же самая, что и для оленей? — спросил он. — Молитва. Я видел, как Джейми читает такую, но я не все слова разобрал.

— Граллох? Молитва перед потрошением дичи? Я не знаю. Почему бы тебе не спросить у него?

Роджер сосредоточенно работал над своим большим пальцем, не отрывая глаз от руки.

— Я не был уверен, считает ли он, что мне можно ее рассказать. Я имею в виду, что я ведь не католик.

Я посмотрела вниз, на смесь, пряча улыбку.

— Не думаю, что это имеет значение. Эта конкретная молитва гораздо старше Римской католической церкви, если я не ошибаюсь.

Искра интереса осветила лицо Роджера, разбудив дремавшего в нем школяра.

— Мне пришло в голову, что это очень старая форма гэльского — старше того, что можно услышать в это время… Я хочу сказать… сейчас. — Он немного покраснел, осознав, что именно сказал. Я кивнула, но ничего не ответила.

Я вспомнила, каково это — жить внутри ожившей фантазии. Я вспомнила ощущение того, что реальность существует в другом месте и времени. Я вспомнила и с удивлением осознала, что это все действительно лишь только воспоминание — для меня время сдвинулось, как будто моя болезнь заставила меня пройти некий финальный барьер.

Сейчас было мое время — реальностью было шершавое дерево бочки и скользкий жир под пальцами, солнечный диск, который задавал ритм моим дням, близость Джейми. Для меня тот мир — мир машин и звенящих телефонов, будильников и займов — казался далеким и нереальным, как сны.

Ни Роджер, ни Бри не перешли этот предел. Я понимала это по их поведению, по обрывкам их личных разговоров. Возможно, причина была в том, что они были друг у друга: они делили между собой этот маленький исчезнувший мир, сохраняли его живым. Мне было легче пережить эту перемену. Я уже жила здесь, к тому же второй раз совершила путешествие намеренно, и у меня был Джейми. Не имело значения, что я рассказывала ему о будущем, для него оно всегда оставалось небылицей. Наш маленький мир строился на других вещах.

Время от времени я волновалась за Бри с Роджером. Было опасно обращаться с прошлым так, как делали это они, — как с чем-то занятным и увлекательным, как с временным состоянием, из которого есть выход. Для них выхода не существовало — будь то любовь или долг, Джемми привязывал их обоих к настоящему моменту, как маленький рыжеволосый якорь. Было бы лучше — по меньшей мере безопаснее, — если бы они могли принять это время как свое собственное.