Книга Чужестранка. Книга 2. Битва за любовь, страница 103 – Диана Гэблдон

Он снова тихо рассмеялся.

— А вспомнил я, как он выпорол меня в последний раз.

— Это весело? – спросила я. – Джейми, тебе когда-нибудь говорили, что у тебя очень специфическое чувство юмора?

Я попыталась отыскать под одеялом его руку, но отказалась от этой затеи. Джейми принялся гладить меня по спине, я теснее прильнула и чуть не замурлыкала от удовольствия.

— А твой дядя порол тебя, когда ты этого заслуживала? – поинтересовался Джейми.

— О боже, конечно нет! Он пришел бы в ужас от одной этой мысли. Дядя Лэм не верил в пользу телесных наказаний, он полагал, что с детьми, как и со взрослыми, можно договориться на словах.

Джейми издал типичный горловой шотландский звук, означавший, что ему смешно подобное предположение.

— Без сомнения, это объясняет недостатки твоего характера, – сообщил он и шлепнул меня по заду. – В детстве тебе, очевидно, недоставало дисциплины.

— И какие же недостатки ты видишь в моем характере? – спросила я.

В свете луны мне была хорошо видна его усмешка.

— Хочешь, чтобы я назвал все?

— Нет. – Я пнула его локтем под ребро. – Расскажи о последнем наказании. Сколько тебе тогда было?

— Лет тринадцать, может, четырнадцать. Тощий, длинный и в прыщах. Даже не помню, за что мне задали. Вообще-то, чаще меня пороли не за то, что я сделал, а за то, что наговорил. Помню лишь, как оба мы бурлили от бешенства. В таких случаях отец порол меня с охотой и удовольствием.

Джейми привлек меня поближе и положил на свое плечо. Я погладила его плоский живот и пощекотала пупок.

— Довольно, щекотно. Ты будешь слушать или нет?

— Разумеется, буду. А что мы станем делать, если у нас будут дети, – убеждать или бить?

Сердце екнуло, хотя до той поры не имелось никаких оснований считать, что этот вопрос когда-нибудь перестанет быть отвлеченным. Джейми накрыл мою руку своей, удерживая на своем животе.

— Все весьма просто. Ты будешь их убеждать, а когда потерпишь поражение, за дело возьмусь я.

— Я думала, ты любишь детей.

— Люблю. И мой отец меня любил, когда я не вел себя как кретин. И любил меня, когда приходилось вышибать из меня дурь, если я вел себя как кретин.

Я перевернулась на живот.

— Хорошо, расскажи о последней порке.

Джейми сел, взбил подушки, чтобы спине было удобнее, и опять лег, закинув руки за голову.

— Он отправил меня к изгороди, как это делал всегда, чтобы я, дожидаясь его, как следует почувствовал страх и раскаяние, но в тот раз он так разъярился, что пошел за мной сразу же. Я перевесился через перекладину, а когда отец принялся меня бить, сжал зубы и решил, что не издам ни звука – ни за что не покажу, как мне больно. До того крепко схватил пальцами ограду, что на ней остались следы от ногтей, а мое лицо, я понимал, стало красным от сдерживаемых криков.

Он очень глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Обычно я знал, когда отец завершает дело, но в тот раз он не ослабил удар и продолжил меня хлестать. Я уже не мог молчать и стонал при каждом ударе, и, как я ни старался удержать слезы, они лились сами собой.

Джейми лежал голый до пояса, луна серебрила тонкие волоски на коже, как иней. Под моей ладонью, лежавшей на груди, отчетливо бился пульс.

— Как долго это длилось, не знаю, видимо не очень, но мне казалось, вечность. В конце концов отец, злой как собака, прекратил порку и стал на меня кричать, и я сам был настолько зол, что сначала не понимал смысла, и понял, что он кричал, с запозданием. Он ревел: «Да черт тебя побери, Джейми! Ты что, не можешь подать голос? Ты уже вырос, даю слово, я больше не буду тебя пороть, но неужто нельзя разок крикнуть, прежде чем я остановлюсь! Мне же надо понимать, что я тебя пронял!»