Книга Барабаны осени, страница 546 – Диана Гэблдон

— Я же сказала, весь какой есть, — возникла рядом Брианна.

— А, ну да. Вот только… он не слишком маленький? — с сомнением пробормотал Роджер.

Она весело фыркнула.

— Вырастет. Все равно эта штука ему пока не нужна.

Пенис Роджера при этом дернулся, напоминая о своем существовании.

— Давай заберу.

Брианна потянулась к ребенку, но Роджер покачал головой:

— Не надо.

Младенец пах молоком и какой-то сладковатой гнилью. И чем-то еще, совершенно незнакомым… Наверное, то был его собственный запах.

— Мама называет это детским парфюмом. Она говорит, это природная защита, чтобы родители не убили собственное потомство.

— Убили? Как это? Он же такой маленький и беззащитный, — запротестовал Роджер.

Она насмешливо вздернула бровь.

— Ты не жил с этим маленьким дьяволом весь последний месяц. Сегодня первая ночь за три недели, когда у него нет колик. Не будь он моим сыном, давно отнесла бы его подальше в лес.

«Не будь он моим сыном». На секунду Роджер позавидовал этой извечной материнской уверенности — Брианне не было причин сомневаться в происхождении ребенка.

Младенец шевельнулся и сдавленно гукнул, уткнувшись Роджеру в шею. Брианна тут же подскочила и забрала малыша, приподняла его и принялась поглаживать по спинке. Тот вяло отрыгнул и снова затих.

Она трепетно, словно запаленную динамитную шашку, уложила его в колыбельку на живот. В пламени камина под сорочкой высветились очертания ее тела.

— Ты могла вернуться сразу же, как только узнала. Времени было более чем достаточно. — Он не отрывал от нее взгляда. — Теперь, наверное, моя очередь спрашивать. Что заставило тебя ждать? Любовь — или чувство долга?

— Все сразу. — Глаза у нее потемнели. — А может, ничего. Я… я просто не могла уйти без тебя.

Он глубоко вдохнул, чувствуя, как тают последние сомнения.

— Теперь знаешь.

— Да.

Она повела плечом, и сорочка — единственная ее одежда — упала на пол. Черт возьми, они и правда рыжие! Не просто рыжие: еще и золотистые, и янтарные, цвета слоновой кости, и киновари… Он хотел ее так сильно, что мысли терялись.

— Ты сказал, что клянешься всем святым… А что свято для тебя, Роджер?

Он потянулся к ней — нежно, бережно. Прижал Брианну к груди и вспомнил вонючий трюм «Глорианы» и тощую запуганную женщину, пропахшую молоком и навозом. И бой барабанов, и огонь, и кровь, и осиротевшее дитя, крещенное именем отца, который предпочел умереть, потому что боялся любить.

— Ты, — прошептал он ей в волосы. — Он. Все мы. А разве есть что-то еще?

Август 1770 года

Утро было на удивление спокойным. Ребенок проспал всю ночь, за что удостоился всеобщего восхищения. Две курицы услужливо снесли яйца в курятнике, а не как обычно, поэтому в поисках завтрака мне не пришлось продираться сквозь кусты ежевики.

Замешанное Лиззи тесто поднялось идеальным белым холмиком, а новая печь, заразившись общим духом согласия, запекла его до золотистой корочки, пропитав весь дом ароматом свежего хлеба. На сковороде задорно шипели ломтики пряной ветчины и индейки, примешиваясь к запахам полевых цветов, доносившихся в распахнутое окно.

Впрочем, сонная атмосфера, пронизывающая дом, была вызвана скорее ночными событиями.

Полная луна заливала светом все небо. Джейми потушил свечу и подошел задвинуть засов, а вместо этого вдруг облокотился о дверную раму, глядя вниз, на долину.