Книга Барабаны осени, страница 168 – Диана Гэблдон

Джейми убрал прядь с моей влажной щеки и притянул меня к себе; я чувствовала, как от каждого вздоха вздымается и опадает его грудь. Такой осязаемый, такой живой, рыжие завитки отливают золотом на обнаженной коже… И тем не менее я уже теряла его — однажды.

Он коснулся моей щеки.

— Разве ты не видишь, как мало значит смерть, когда мы вместе? — шепнул Джейми.

Мои руки сами собой сжались в кулаки. Нет, не мало!

— Все то время, когда ты меня оставила, после Каллодена… Я был мертв, разве нет?

— Я думала, ты умер. Поэтому и… ох.

Я прерывисто вздохнула. Джейми кивнул.

— Через двести лет я и подавно буду мертв, саксоночка, — криво усмехнулся он. — И не важно, что меня прикончит — индейцы, дикие звери, чума, виселица или возраст. Меня не станет.

— Да.

— А пока ты была там — в своем времени, — я был мертв, правда?

Я кивнула, не находя слов. Даже сейчас я легко вспоминала чудовищную бездну отчаяния, затянувшую меня после расставания, из которой так медленно, дюйм за дюймом, я с болью выкарабкивалась.

Джейми сорвал пучок травы и сжал в ладони.

— Дни человека — как трава, — тихо процитировал он, мягко коснувшись зеленью моих костяшек, лежавших на его груди, — как цвет полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его.

Джейми коснулся травинок губами, потом поднес к моим.

— Я был мертв, саксоночка моя… и в то же время не переставал тебя любить.

Я закрыла глаза, чувствуя, как травинки едва заметно щекочут губы.

— И я не переставала тебя любить, — прошептала я. — И никогда не перестану.

Травинки исчезли. Не открывая глаз, я ощутила, как Джейми наклонился, а затем накрыл мои губы своими, теплыми, как солнечный свет.

— Пока наши тела живы — мы одна плоть, единое целое, — шепнул Джейми.

Его пальцы касались меня — волос, лица, шеи, груди, — а я дышала его дыханием, изо всех сил прижимаясь.

— А когда мое тело умрет, с тобой останется моя душа. Клэр, клянусь своей надеждой на рай — я тебя не оставлю.

Ветер шелестел листвой каштана. В воздухе витали богатые ароматы позднего лета — сосен, травы, земляники, нагретых солнцем камней, прохладной воды… И резкий, мускусный запах мужчины, держащего меня в объятиях.

— Ничего не уходит безвозвратно и не исчезает, саксоночка. Просто меняется.

— Это первый закон термодинамики, — пробормотала я, вытирая нос.

— Нет, — твердо сказал Джейми. — Это вера.

Инвернесс, Шотландия,

23 декабря 1969 года

Роджер в десятый раз проверил расписание поездов и вновь принялся мерить шагами гостиную пасторского дома, слишком взволнованный, чтобы усидеть на месте. Ждать оставалось еще час.

В гостиной царил беспорядок — на всех поверхностях громоздились картонные коробки. Роджер обещал увезти все до Нового года, кроме вещиц, которые Фиона хотела оставить.

Он прошел по холлу и оказался на кухне. Заглянул в недра древнего холодильника, потом решил, что не голоден, и закрыл дверцу.

Роджер жалел, что миссис Грэхем и преподобный отец так и не встретились с Брианной. Он улыбнулся пустому кухонному столу, вспоминая, как в юности разговаривал с пожилой парой, когда был охвачен безумной — и неразделенной — страстью к дочери табачника, и спрашивал, как узнать, любишь ли ты на самом деле.

— Если ты задаешь себе такие вопросы, парень, значит, не любишь, — заверила миссис Грэхем, для убедительности постукивая ложечкой по краю миски. — И держи лапы подальше от малышки Мэвис Макдауэлл, иначе ее папаша тебя прикончит.