Онлайн книга «Якобинец»
|
Норбер не любил эти воспоминания, и нехотя разжав губы, ответил коротко: — Майенн. Шуаны… — Господи, но это же настоящее зверство!, – она прижала ладони к губам. — Мадам, простите, но я вынужден напомнить, что я чудовищно устал и безумно хочу спать, поговорить мы с вами можем и днем, простите еще раз. Она встала с его постели: — Да, конечно, вы правы, это вы простите меня, и повторяю, не думайте обо мне плохо. Мадам Пермон тихо закрыла за собой дверь… Через несколько дней Куаньяр, к большому огорчению мадам Пермон, проникшейся доброжелательным интересом к нему, нашел себе новое убежище в доме знакомого по Якобинскому клубу человека, который еще не попал под репрессии. Тогда же он переслал Луизе весточку о себе.. Последние волнения парижских санкюлотов. Апрель-май 1795 Народные волнения в Париже жестоко подавлены. Якобинцы, оставшиеся в Конвенте… уже не Гора 1793 года, не прежняя Вершина, были слабы, и даже не решились поддержать требования восставших, но всё равно были репрессированы, многие казнены, многие брошены в тюрьмы на основании свирепого закона Сийеса, принятого еще в марте. Что, господин аббат, в отличие от произведения прериаля II года теперь можно действовать открыто и не подсовывать никому свое произведение? Лето 1795 года. Кровавый «белый» террор захлестнул провинции запада и юга Франции, якобинцев убивали с особой утонченной жестокостью, нередко с применением пыток и надругательств. Роялистские убийцы и сочувствующие им буржуа, наслаждались предсмертными страданиями жертв… Волны безнаказанных зверских убийств, прокатились по крупнейшим городам Франции, особенно столицы, а также запада и юга страны. В тюрьмах Марселя и Лиона убиты сотни арестованных якобинцев, убийцы вооруженные саблями врывались в камеры, несчастные жертвы, метавшиеся в замкнутом помещении, не имели возможности ни скрыться, ни защищаться… Эти расправы палачи называли «местью за сентябрьские убийства 1792 года в Париже», но если это так, они за один жестокий эксцесс отомстили много сотен раз подряд! За этой бойней на расстоянии и, не вмешиваясь, наблюдали новые комиссары Конвента, вчерашние коллеги разделились теперь на жертв и палачей. Характерно, когда из толпы жертв один человек закричал: «Я не политический, не якобинец, я обычный вор!» его пощадили и он единственный, кто выжил… На юге, в Тарасконе убийства якобинцев обставили как театральное зрелище. Расставили кресла, в которых рассаживались довольные предстоящим зрелищем роялисты, рядом их дамы, обмахиваясь веером и не присягнувшие, враждебные революции священники, забывшие о христианских чувствах, бок о бок с ними мюскадэны, эти новые «хозяева жизни» со своими увешанными бриллиантами потаскухами… Заключенных со связанными руками выводили на край утеса, служащего основанием замка-тюрьмы, вешали им на грудь таблички с запрещением хоронить убитых и сбрасывали вниз на острые камни под рукоплескания зрителей…нарядные дамочки и даже священники и не думали призывать роялистов к милосердию. Провинция, сбитая с толку после Термидора агрессивной правительственной пропагандой и привыкшая слепо доверять прессе, также крестила якобинцев «извергами и чудовищами!» и поначалу присоединила свои проклятия к воплям крупных собственников и дельцов столицы. |